Сюжеты

ПОСМОТРЮ Я НА ВАС, И ЖАЛКО МНЕ ВАС

Этот материал вышел в № 74 от 11 Октября 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

«Когда я приезжаю в какое-либо иностранное государство, то обычно обнаруживаю, что Эстония известна как страна, в которой живет профессор Лотман». Леннар МЕРИ, президент Эстонии Жизнь Юрия Лотмана, запечатленная в «Не-мемуарах»,...


       


       «Когда я приезжаю в какое-либо иностранное государство, то обычно обнаруживаю, что Эстония известна как страна, в которой живет профессор Лотман».
       Леннар МЕРИ, президент Эстонии
       
       Жизнь Юрия Лотмана, запечатленная в «Не-мемуарах», надиктованных им самим, — произведение не менее значительное, чем его труды, открывшие новые горизонты в гуманитарных науках. Перед вами первый отрывок из этой, пока не собранной книги. Рассказ о жизни интеллигента на войне, наверное, особенно актуален в тот момент, когда человечество одержимо новой бойней
       
       …Начиная с Испании мы чувствовали всю неизбежность войны. Для меня нет ничего более смешного, чем рассуждения о том, что Гитлер «вероломно» напал. Может быть, только лично Сталин заставил себя верить в то, что союз с Гитлером устранил опасность войны. Правда, некоторые девчонки вдруг начали носить прическу арийских дев и одна из однокурсниц Лиды у нас в доме говорила, что у Риббентропа «неотвратимо влияющие глаза». Но это краткое германофильство охватило только девчонок — старших школьниц и студенток.
       … В самом начале второго курса меня вызвали в военкомат и сообщили, что в течение ближайших двух недель я буду призван в армию. Я поспешил сдать экзамены за весь второй курс вперед. Наконец я получил приказ явиться в военкомат. Все казалось очень простым и прозаичным. Все знали, что приближается война, но как-то лихорадочно старались об этом не думать. По крайней мере, в моем кругу лихорадочно веселились, а в кинотеатрах шел фильм «Если завтра война», и все пели песню с тем же названием. И фильм, и песня были очень бодрыми:
       Если завтра война,
       Если враг нападет,
       Если тучею черной нагрянет…
       Основной ударной силой в будущей войне представлялись тачанки. Фильм кончался праздником победы после войны: с экрана на нас смотрели популярные актеры (на войне, которая шла на экране, конечно, никто из них не погиб), а за спиной у них пылал фейерверк победы. Такой представлялась нам война. Такой, да не такой. Мы все читали «На Западном фронте без перемен» Ремарка и «Прощай, оружие» Хемингуэя и достаточно слышали и говорили о второй всемирной войне. И как-то усердно об этом забывали. …Все торопились веселиться.
       Так и у нас дома. Отец уезжал в командировку за день до того, как я должен был явиться в военкомат. Я отправился на студенческую вечеринку, которую группа устраивала мне на прощание, и вышло так, что в армию я ушел, не простившись с отцом, и больше его никогда не видел. Мать пошла в поликлинику. Провожала меня Лида. Она принесла мне конфет.
       Отправляли нас торжественно. Перед погрузкой выстроили около вагонов, и командир эшелона объявил, что с прощальным словом к нам обратится старый питерский пролетарий. Пролетарий был уже навеселе, и напутствие его я запомнил на всю жизнь, как «Отче наш»: «Ребята, гляжу я на вас, и жалко мне вас. А пораздумаю я о вас, так и хрен с вами!». «По вагонам!» – взревел командир, и мы отправились в путешествие, которое оказалось долгим.
       …Время, прошедшее между прибытием в часть и началом войны, заполнено обычными обстоятельствами солдатской службы и не заслуживает подробного рассказа. Новыми были только выезды на «боевые стрельбы». Шли бесконечные южные дожди. Мы втаскивали свои пушки на горы. Одну по скользкой, покрывающей гору грязи уронили вниз. Потом ее вытаскивали тремя тракторами. Мокрый и покрытый грязью, я наслаждался полной волей после казарменных месяцев.
       …Война началась для меня так: лагерная жизнь шла в палатках. За палатками проходила «линейка» – дорога для солдат, по которой мы и ходили. А по «линейке» перед палатками ходили только часовые и офицеры. Она была усыпана желтым песочком. Еще дальше находилась линейка с часовым. Заходить на линейку разрешалось лишь тем, кто ее подметает и собирает листья. Она предназначалась для командующего, если бы он вдруг заехал в часть. Однажды мы, как всегда утром, отправились на учебу. То есть нагрузили себя всем положенным по уставу (катушками, лопатками, топорами) и двинулись в лес спать. Выспавшись к обеду, мы строевым шагом с бодрой песней отправились назад. Подойдя к лагерю, увидели, что на «парадной» линейке стоит, разворотив дорожку, трактор. Сразу стало ясно, что ничего, кроме конца света, это не могло означать. Лагерь был весь перевернут. Объявлена боевая тревога. Выстроенные с полной боевой выкладкой, мы выслушали объявление, что в соответствии с учебным планом мы отправляемся на новый этап подготовки. Двигаться будем ночью. Днем маскироваться в лесах и придорожных кустах. И, несколько изменив голос, командир добавил: «Кто будет ночью курить, расстрел на месте». Дальнейших пояснений уже не потребовалось.
       Помню общее чувство радости и облегчения, словно вырвали больной зуб. …Начало войны догнало нас недалеко от старой границы. В середине ночи мы подошли к Днестру в районе Могилева-Подольского и сразу развернулись. Перед нами была Молдавия, в которой должны были находиться наши войска. Справа, в стороне Киева, грохотало. Над нами усиленно летали немецкие самолеты, но не бомбили. Мы расположились в районе, где раньше стояли наши тылы. Тыловики удрали, причем так беспорядочно, как будто отступление было под прямым напором немцев, хотя те еще были очень далеко. Все свое имущество они побросали.
       Лазая между заброшенными ящиками с амуницией, снарядами и боеприпасами, мы обнаружили два больших ящика с несколькими тысячами яиц. Мы сообщили об этом по линии, и к нам потянулись со всех точек дивизиона. Мы готовили яичницы из четырехсот яиц каждая.
       Маленькое отступление о военном языке. Употреблять слова в их обычном значении противоречит фронтовому щегольству. Но это не индивидуальный акт, а возникающие стихийно диалекты. В них доминируют слова, связанные с главными элементами быта. Он предметно очень ограничен и общий для всего пространства фронта. Слова этого быта становятся как бы субъязыком. Определяющим словом 41—42-го было «пикировать». Оно могло обозначать почти все: украсть, удрать на какое-то мероприятие, спикировать к бабам, завалиться спать, уклониться от распоряжений начальства и т.д. Лихое действие, которым можно похвастаться. Помню, как разъяренный офицер, у которого из легковушки что-то украли, орал на своего шофера: «Пока ты дрых, у меня тут пистолет и все барахло спикировали!» По этим словам мы сразу узнавали, с нашего ли фронта человек.
       Прямые же значения слов табуировались. Так, например, существовало устойчивое табу на «украсть». Оно казалось отнесенным к другой – гражданской и мирной – оскорбительной семантике. Мы знали, что немцы употребляли вместо него «организовать», находя в «украсть» тоже неприятный привкус и отсутствие свойственного оккупантам ощущения себя как организатора.
       Когда-то в романе «Огонь» Барбюс цитировал разговор окопного писателя с однополчанами. Солдат интересовало, как их фронтовой товарищ будет описывать войну – с ругательствами или без? И решительно заверяли его, что без ругательств написать правду о войне нельзя. По своему опыту скажу, что замысловатый, отборный мат – одно из важнейших средств, помогающих адаптироваться в сверхсложных условиях. Он имеет бесспорные признаки художественного творчества и вносит в быт игровой элемент, психологически чрезвычайно облегчая ситуацию. …
       В начале войны нам стали выдавать знаменитые наркомовские сто грамм водки. В отступлениях и окружениях бывали перебои с едой, почту не доставляли месяцами, снаряды подвозили относительно регулярно, но наркомовские сто грамм выдавались всегда. По пути от них отхлебывалось немало, но это покрывалось потерями в людях.
       Я до начала войны водки даже не нюхал. Дома у нас бывало столовое вино, но водка появлялась на праздники для гостей. Первые два дня я свою порцию отдавал ребятам. Но потом пятеро моих друзей собрались и слили дневные нормы. Единым духом я лихо выпил пол-литра водки. Залез в блиндаж и заснул. Не знаю, сколько прошло времени, но меня растрясли. Пока я протирал глаза, мне в уши накричали, что немцы прорвали фронт и надо срочно сматывать. «Сматывать» в данном случае имело два значения – драпать и сматывать катушки с телефонным проводом. Я нашел силы выполнить свою работу – смотал катушки и потащил их. Но вопреки приказу двигаться молча и говорить шепотом. Я всю дорогу орал сатирические стишки, занесенные театральными актерами на фронт.
       …На фронте не так страшно, как кажется, когда описываешь или читаешь о нем в книгах. Вообще, лучший способ избавиться от страха – погрузиться в то, что страх вызывает. Боишься передовой – поезжай на передовую… Люди, зацепившиеся в ближних тылах или штабах, часто становились там болезненно трусливыми, шли на самострел, что часто означало расстрел, лишь бы не попасть на фронт. Но я абсолютно убежден, что они были нормальные, и если бы судьба бросила их сразу в настоящую переделку, познакомила с войной раньше, чем они «успели напугаться», то они никогда бы не заболели страхом. В холодную воду надо прыгать сразу, а не раздумывать на берегу. Когда я уже был опытным сержантом и к нам начали поступать «молодые» из тыла, я регулярно брал одного из них туда, где, казалось, наименее приятно быть. Это необходимо, чтобы убедить человека, что страх рождается не объективными условиями, а нашим отношением к ним.
       …Мы двигались к Дону небольшими группами по два-три человека. Старались идти со своими, но практически уже растерялись. В степи во время бомбежки я встретился с донским казаком. Вскоре он подобрал в степи лошадь и сел на нее. Лошадь, как и я, еле переставляла ноги, и мы с ней шли пешком, а он — верхом. Всю дорогу мы рассуждали, почему война у нас так неудачно складывается. Мой спутник говорил примерно так: «Ты, Юрка, не сердись, а евреи тут виноваты. Я не в фашистском духе, предубеждений у меня нету, но посуди сам. Вот немцы к войне готовились, а мы что — мы фестивали делали, лучшее в мире кино выпускали, Ойстрах на скрипочке пилил — и все евреи. Не, знаешь, я без предрассудков, но лучше было бы в это время не скрипочками заниматься». Я стремился ему объяснить. Что идет война между фашизмом и антифашизмом, а антифашизм предполагает ренессанс — развитие искусства. На что он отвечал: «Вот и доренессансились, что немцы на Дону, туды-перетуды твой ренессанс». Но, в общем, двигались мы дружно. Разошлись, когда темной южной ночью вышли на Дон.
       …Летом 1942 года фронт относительно стабилизировался. Нас пополнили и отправили в район Моздока. Небольшой городок Малгобек, расположенный прямо на Тереке, находился прямо на линии фронта. По ту сторону реки в казачьем селении расположился передний край немцев. Мы удерживали южный берег и обсуждали, что будем делать в случае наступления, имея в активе одну минометную батарею, ничтожные отряды из разной публики, включая поваров и штабных писарей, и пять артиллерийских снарядов. Противник, видимо, не подозревал о скудности наших средств и усиленно готовился к прорыву.
       На немецком берегу, прямо против нас, были расположены немецкие наблюдательный пункт и штаб. Однажды (стояла жара) мы увидели, что часовой у штаба стоит в чем мать родила, только в сапогах и с автоматом на шее. Он явно находил удовольствие в том, какое впечатление производит на нас его вид. Стоя анфас к нашему пункту, он хохотал и хлопал себя по животу. Наш лейтенант не вынес такого унижения и выпросил в штабе снаряды. «Ну хоть припугнуть немножко, чтобы штаны надел», — упрашивал он комбата, и тот выделил три из пяти снарядов. Тремя снарядами пристрелять орудие почти невозможно — то ветер, то орудие с каждым выстрелом оседает на прибрежной почве. Этим можно пренебречь при массированной стрельбе. Но здесь работа была филигранной и требовала предельной точности. Наше орудие, выпустив три снаряда, конечно, не причинило заречному соседу никакого вреда, но намек он все-таки понял и штаны надел.
       Отношение к обнаженному телу у нас и в немецкой армии было совершенно различным. Здесь ясно сказывалась граница между европейским и восточным взглядом на этот вопрос. Немцы не только не стыдились обнаженного тела, но, видимо, находили в этом особый стиль. Они охотно разъезжали по фронту голые на мотоциклах, на немецких плакатах фронтовик всегда изображался в расстегнутой на груди форме и с закатанными рукавами. Я же не помню, чтобы кто-нибудь из нас, особенно крестьянские ребята, разделся для того, чтобы загорать. Наибольшая вольность (и то при работе) — до пояса голое тело, но при обязательных штанах и сапогах.
       Когда я много лет спустя в Норвегии заметил своему пожилому другу, ходившему на морозе с обнаженной головой, не холодно ли ему без шапки, то получил ответ: «Но это же так молодит». Покрытая даже в жару голова мальчишки в России тоже имеет свой шик, но противоположный — она взрослит.
       
       (Продолжение в следующий Четверг)
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera