Сюжеты

ЗАБЫТЬ ИЛИ ПОМНИТЬ?

Этот материал вышел в № 76 от 18 Октября 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Из нынешнего нашего кинематографа мало что останется в «золотом осадке» классики. Последний фильм Алексея Германа, еще две-три ленты. И все. Но единственное режиссерское творение этого человека, известного актера Таганки и не менее...


       
       Из нынешнего нашего кинематографа мало что останется в «золотом осадке» классики. Последний фильм Алексея Германа, еще две-три ленты. И все. Но единственное режиссерское творение этого человека, известного актера Таганки и не менее известного поэта, драматурга, — «Сукины дети» — полагаю, там будет. Конечно, его авторское право говорить, что работа несовершенная, недодуманная. Мое зрительское право думать иначе. Мне кажется, это недопонятая нашим стёбовым, нашим сукиным временем кинокартина. В ней ищут давнее удушение Любимова и Таганки. Но разве в этом, преходящем, дело? Фильм-то о другом. На шекспировское: мир — театр, и люди в нем — актеры его авторы отвечают: театр — мир, и актеры в нем — люди. Пронзительной своей телесерией «Чтобы помнили» этот человек обращает нас к совести памяти и к памяти совести. Горький сказал о Достоевском: «больная наша совесть». Он же, истерзанный физическими недугами, но человек, глубоко и честно мыслящий, — здоровая наша совесть в тяжелобольном нынешнем российском обществе.
       Мой собеседник — Леонид ФИЛАТОВ

       
       — Леонид Алексеевич! Что вас подвигнуло на передачу «Чтобы помнили»? Название ее, как известно, — ответ Высоцкого на анкетный вопрос, чего бы ему хотелось больше всего: «Чтобы помнили и чтобы везде пускали».
       — Дело не только в Высоцком. Просто началось новое время, и появилось огромное количество оголтелых ребят, в основном молодых, которые — кто иносказательно, а кто и прямо — стали провозглашать: до нас в России не было никакой жизни, кроме идеологизированной, искусственной, неправдашной. Естественная на это реакция: нет, даже не обида — скорее недоумение. А как же Платонов? А как же Булгаков, Олеша? А Шостакович? Они откуда? Из воздуха? Из жизни, которой не было?
       Да, они дышали идеологизированным воздухом той реальной, той трагической жизни, порой не соглашаясь с ней, порой идя на компромиссы. И нынешние полуграмотные нигилисты им судьи? Пусть сначала ответят на вопрос: а где те имена, те великие люди из их среды, которые как-то могут обозначить их время?
       Россия всегда была беспамятная страна. Но сегодня беспамятство беспрецедентное. Такого извращения, такой полярной перестановки черного и белого за свою, может быть, не очень большую жизнь я, честно говоря, не помню. И такой потери памяти.
       Спроси сегодняшних гимназистов: кто такой Шукшин? Не каждый из знающих всех нынешних поп-звезд, до самых крохотных звездочек, ответит. Да что Шукшин! Гагарина не знают. Говорят, будто первым в космосе был американец.
       Из всего этого и возникла идея телепередачи «Чтобы помнили». Возникла она на полемической ноте: говорить не о гениях, а о людях «второго эшелона» (впоследствии, правда, появились главы и о великих актерах), которых забывают в первую очередь. Что, может быть, даже «справедливо» с точки зрения сурового естественного отбора истории. Но все-таки все во мне восставало против такой «справедливости». История-то совсем недавняя. У них еще живы родные, друзья. И забвение тут приобретает этический характер. Мне вот пишут письма: спасибо, наконец-то родина вспомнила! «Родина слышит, родина знает».
       Не будешь же объяснять, да и благородно ли объяснять, что никакая не родина, — всего лишь семь сумасшедших, для которых это личная боль. А родине как было наплевать, так и осталось. И если где-то в актерской семье всплакнут: ну наконец-то вспомнили — это и есть для нас высшая награда. И наша сверхзадача, если хотите.
       — Понимали ли вы, когда начинали свой сериал памяти, что это работа на самосожжение?
       — Допустим, понимал, что исповедовать вдов и бродить по кладбищам — не лучший способ собственного бытия. Но что это так аукнется в моей личной судьбе, доведет буквально до грани жизни и смерти, конечно же, предположить не мог.
       — Но ведь вас буквально затягивало трагическое, порой безысходное энергетическое поле уже свершенных человеческих судеб…
       — Вот видите, и вы повторили то, в чем меня упрекают во многих письмах: зачем вы специально выискиваете и вытаскиваете на экран такие трагические судьбы?
       Так ведь не специально! Специально хочется, наоборот, вспомнить хорошего, светлого человека, а начинаешь поглубже погружаться в его жизнь, там, как магма под застывшей каменной коркой, — трагедия. Ну что поделаешь, что у нас куда ни ткни пальцем — такая судьба! От некоторых, как от Стасика Хитрова (помните, он играл шофера в фильме «Мир входящему»), даже могилы не осталось. Срыли. Но не в годы репрессий. В наши годы.
       Во многих случаях возникала тема вины: кто виноват, что вовремя не помогли, не спасли? Рядом находившиеся люди? Время? Страна? И очень редко находился однозначный ответ. Настолько сложны и неоднозначны и время, и реальные человеческие отношения.
       Вот близким Высоцкому людям часто обращают вопрос: «Почему не спасли Володю?» Мол, если бы они были рядом… Да ничего бы они не сделали! Как его спасешь? Алла Демидова верно сказала: это все равно, что руками останавливать взлетающий самолет. Энергетика такая. Такие упрямство, вера в собственные силы, в свой путь. Тут не уговоришь, не остановишь. И это не к одному Высоцкому относится.
       — Мне кажется, рассказывая об ушедших актерах, вы в каждом характере пытаетесь найти, обнажить главный нерв…
       — Вы все время говорите «вы». А я бы ставил акцент на съемочную группу, на моих редакторов. Первой была Людмила Гордиенко, очень хорошая. Вторая — такая же очень хорошая — Ирина Химушина. Во время моей болезни они ведь фактически работали вместо меня.
       — Ну что ж, давайте считать «вы» коллективным. Так вот, о нерве. К примеру, фильм о Владимире Ивашове. После «Баллады о солдате» я очень ждал его второй кинороли — первая, хотя она навсегда уже вошла в историю кино, ничего еще не говорит о даровании, во многом сыграна под диктовку режиссера. И когда в клубе МГУ на тогдашней улице Герцена довелось увидеть дипломную ленту Ивашова «Эй, кто-нибудь!» (по Сарояну), я был потрясен. Там он был именно самим собой: талантливым, благородным и… обреченным на трагедию. Где-то он даже предвидел свою судьбу — то, что вы сказали о нем, но уже посмертно.
       — Да, там, в «Эй, кто-нибудь!», действительно были и талант, и некая его человеческая суть.
       — Вам удалось выразить эту суть через блестящую кинодеталь. Ивашов вручает Григорию Чухраю «Нику». Полагалось это делать в смокинге, которого у него не было. Но, по словам его жены, Светланы Светличной, все были в смокингах, а он один в костюме, но было такое впечатление, что все были в телогрейках, а он один в смокинге. Не оттого ли, чтo€ он тогда сказал: «Премия, которую получил сегодня этот человек, называется «Честь и достоинство». Подумайте, каждый ли из вас имеет право сказать два слова: «Честь имею»? Не надо совершать в жизни подвигов. Надо не совершать подлостей в жизни».
       — Сам Володя до конца имел право на эти слова. Мои мысли всегда занимало, как такой красивый, сильный, такой яркий человек смог так чисто прожить жизнь, завершалась которая в ужасных условиях, в нищете. Не падая в грязь, не теряя достоинства, сохранив себя в опрятности до самой могилы. Этот мальчик был мудрецом с юности. У него имелись богатейшие возможности для блистательного самоутверждения и самовыражения. Но он прошел жизнь, никого не расталкивая локтями. И самоутвердился в главном — в звании порядочного человека.
       — Ваше «не расталкивая локтями» похоже на слова Ольги Андровской: когда взбегаешь по лестнице искусства, главное — не стучать каблуками.
       — Да, главное — не стучать каблуками. Просто делать, что дoлжно, а там будь, что будет, как говорил Лев Толстой.
       — Теперь, когда наша самая читающая страна стала и самой пишущей (как у вас сказано: «В нашей пишущей стране пишут даже на стене»), все кому не лень взялись за мемуары, стремясь оставить свой след…
       — Наследить.
       — Раньше это было принято делать, в крайнем случае, по завершении карьеры.
       — В конце жизни. Благородные люди потому что были.
       — Нынче же — не успел политик еще уйти, а у него уже три книги мемуаров.
       — Потому и пишут, что чувствуют себя временщиками. Чтобы заблаговременно оправдаться, соломку подстелить…
       — Образ жизни становится сиюминутным?
       — Не в этом только дело. Мемуары стали писать не как осмысление своей и общей жизни, а подгоняя их под те или иные наперед заготовленные шаблоны. Это вот, знаете, как сидит на спектакле критикесса, на сцену не смотрит, что-то пишет. Подруга спрашивает: «Ты что пишешь-то?» Отвечает: «А к концу спектакля должна быть рецензия». И непременно отрицательная, хотя спектакль прекрасный (или все наоборот, в зависимости от того, по какому шаблону эта критикесса работает). Понимаете? Ей ни глядеть, ни думать, ни мучиться не надо. У нее уже дома все было готово.
       А от следования шаблонам — множество лукавства да и откровенного вранья. Есть, например, один такой воспоминатель, который без конца пишет о своей пламенной дружбе с Высоцким. В конце концов, это его личные расчеты с Богом, хотя, думаю, Володя раза три дал бы ему по морде за бессовестное вранье. Мы же в театре хорошо знали, что если и была тут дружба, то только собутыльническая, да и то на самых первых порах, очень недолгая.
       — Может, дело не только в шаблонах, но и в том, что полярно раскололся наш духовный мир и многие явления, личности начинают замалчиваться, факты искажаться, если они свидетельствуют в пользу другого лагеря, другого бомонда?
       — Настоящих мастеров в конце концов история определит в одно содружество, независимо от того, были они за Ельцина или против. Но нынче однодневки с завышенной самооценкой буквально нагнетают напряженность, озлобленность. Отсюда такое категоричное всезнание того, о ком сегодня трубить во все фанфары, а о ком выгоднее отзываться пренебрежительно или вообще помалкивать в тряпочку.
       Приходит ко мне девочка из газеты. Милая, вроде бы воспитанная. Но очень хочется ей быть «в ногу». Спрашивает: кого вы уважаете из сегодняшних художественных творцов? Называю несколько имен, в их числе Никиту Михалкова. Она презрительно губки скривила: «О! Даже?». Я сорвался: «Ну-ка встала и пошла вон!» — «Почему?» — «Потому».— «Куда?» — «К маме. И передай ей, что тебя плохо воспитали». Конечно, невежливо получилось. Но я уже был очень болен, нервы на пределе, да и осточертело мне нынешнее априорное деление на «наших» и «не наших».
       — Близкий вам круг — мать, жена, друзья. Изменился ли во время тяжелой болезни ваш взгляд через него на мир? Открыли ли вы в этих людях что-то новое для себя, чего вы раньше не знали?
       — Ну как вам сказать? И нет, и да. Меня не разочаровал ни один из старых друзей. Боря Галкин, Володя Качан, Миша Задорнов. Но появились и новые. Вот Ярмольник. Если раньше мы просто друг к другу хорошо относились, то в эти месяцы стали очень близки. Леня оказался человеком удивительного бескорыстия и самоотверженности. Но больше всех поразила жена (Нина Шацкая, известная актриса. — К.С.). Да, мы любим друг друга. Знали: что бы ни случилось, будем вместе. Но я как-то полагал, что это прежде всего моя забота — проявлять сверхвнимание к этой красивой, очень красивой женщине. А когда со мной случилась беда, она взвалила на себя непосильную ношу и вынесла то, что и двужильному мужику было бы невмоготу. Отказалась от артистической карьеры, от всего. Предположить в ней человека такого жертвенного подвига я раньше вряд ли мог. Но теперь это факт. Нина, мама, друзья буквально вырвали меня из рук смерти, а не только — спасибо им — врачи.
       Так что если говорить о близком человеческом круге, то в беде он оправдал и укрепил веру в добрые начала жизни.
       — Каждый человек всю жизнь пишет и переписывает в уме свою автобиографию. Менялись ли ваши представления о прошлом в зависимости от новых прожитых лет? Положим, одна Таганка — до отъезда Любимова, другая — при Эфросе, третья — времен последнего раскола?
       — Человеческие судьбы не нами написаны на каких-то высших скрижалях. А мы обычно поступаем по нашему нынешнему уразумению и истины, и справедливости. Потом же часто, когда открывается более полная правда, оказывается: тот, кто представлялся тебе нарушающим нравственные заповеди, на самом деле ничего не нарушал, а тот, кто казался Богом, не выдерживал испытания небом, высотой. Только время, наращивание годовых колец собственной жизни дает такую полноту правды. Но не всю. Высший ее суд творится не здесь и не нами.
       Не ищите в этом ответе каких-то буквальных оценок Любимова, Эфроса или, положим, Губенко. О своем нынешнем личном отношении к ним я уже высказывался неоднократно и повторяться не буду.
       — Французские психоаналитики ездили в начале 90-х по Енисею и опрашивали местную интеллигенцию: насколько она знает свою родословную. Их поразило, что люди, неистово скандировавшие на митингах рыночные лозунги, часто не знали, кто у них дедушки и бабушки. Французы им говорили: если вы не будете знать своих предков, у вас не только рынка, у вас не будет ничего. Откуда в нас такое беспамятство?
       — Этот вопрос задавал России еще Чаадаев. И как на него за это набрасывались! Безумец! Но говорил-то он вещи абсолютно внятные, точные. Так безумец или мудрец? А может, потому и безумец, что мудрец?
       Я вообще не могу понять, почему человеку неинтересно, откуда он родом. Вот руки, ноги, морда такая именно, а не другая. От кого? Почему? Характер даже твой, он чей — деда, прадеда, солдата или генерала какого-нибудь, сражавшегося под Бородино? Если ты человек, не знающий, не помнящий своего родства, какое будущее можешь ты построить? Пес ты беспородный — и все. И дело вовсе тут не в том, из дворян ты или из крестьян. Ты даже этого не знаешь. Ты — ниоткуда.
       Знать всегда лучше, чем не знать. Хотя установить свою личную родословную, особенно если она не княжеская и не графская, разыскать что-нибудь на просторах нашей дикой родины порой крайне сложно. Моя бедная мама пытается вот уже который год выяснить судьбу своего отца, революционного матроса, которого когда-то похоронили в центре Алатыря как героя. На месте срытой могилы там давно уже стадион. Совсем другая жизнь на могилах.
       — Насколько для вас является камертоном: а что скажут о вашей жизни, когда вырастут, нынешние дети?
       — Так далеко не думаю. Но при взгляде на малышей, что греха таить, возникают соображения: хорошо бы все сделать для того, чтобы не стыдно было перед ними за прожитую жизнь, чтобы они — через нас — поняли и наше, и свое время.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera