Сюжеты

НА ФРОНТЕ МЫ СМЕЯЛИСЬ ГОРАЗДО БОЛЬШЕ

Этот материал вышел в № 76 от 18 Октября 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

В прошлый четверг мы начали публикацию «Не-мемуаров» Юрия Лотмана — удивительной книги, посвященной жизни интеллигента на войне. Сегодня — продолжение Мы отходили — был второй месяц войны. Но на Южном фронте было еще очень жарко. Однажды я...


       
       В прошлый четверг мы начали публикацию «Не-мемуаров» Юрия Лотмана — удивительной книги, посвященной жизни интеллигента на войне. Сегодня — продолжение
       
       Мы отходили — был второй месяц войны. Но на Южном фронте было еще очень жарко. Однажды я почувствовал совершенно непонятный раздражающий зуд. Я скинул рубаху и содрогнулся от отвращения.
       Энтомология всегда была предметом моей любви. Особенно привлекали меня прямокрылые и сетчатокрылые, а о жесткокрылых я собирался писать исследование, и мне до сих пор жалко, что я его не написал. Но к вшам у меня было какое-то физиологическое отвращение. Увидев у себя на рубашке крупную белую вошь, я еле сдержал рвоту. Действовал я решительно: развел костер, поставил на него ведро с водой, разделся догола и все, кроме сапог и документов, запихал в ведро. Этот суп успел хорошенько свариться, прежде чем нам объявили марш. Я наскоро все выжал и, мокрый до нитки, отправился догонять взвод.
       Немцы тоже страдали от вшей и боролись с ними, осыпаясь разными химическими порошками. Но средства эти действовали плохо. Противник сильно страдал от насекомых и до конца войны не умел найти действенных средств. Когда пришло время наступления, мы в немецких землянках не жили: залезть туда означало наверняка набраться паразитов. Наша пехота, которая не могла на передовой устроить даже самой элементарной вошебойки, тоже очень страдала от вшей. Но артиллерия и пехота второй линии практически к 42-му году от них избавились. Не знаю, кто был тот гений, который изобрел простое и верное средство, но я бы ему поставил памятник (пишу это без всякой иронии).
       Средство было такое. Брали железную бочку, аккуратно выбивали одно дно, сохраняя выбитую железную основу. Потом вырезались два куска дерева точно по диаметру бочки, они забивались в нее крестообразно на такой высоте, чтобы положенная на них амуниция не касалась дна. На крест вешали одежду. Дно немножко поливали водой, и железную крышку, обмотав для прочности плащ-палаткой, заколачивали сверху. Бочка ставилась на камни, и под ней разжигался костер. Через полчаса или чуть больше раскаленную бочку открывали. Из нее вырывался сжатый пар, а на крестовине висело горячее белье. Никакая вошь такого эксперимента выдержать не могла. Горячее скрипящее белье было очень приятно надеть. Бочки были наше спасение.
       Вши органически входили в быт. Они становились героями многих происшествий. Вот одно из них.
       Это было в 43-м году в Северном Донбассе. На фронте было относительное затишье, и мы решили воспользоваться этим, чтобы избавиться от вшей. Устроили «бочку». Первым в бочку повесил свое добро командир взвода Иващенко. Человек непривычный, городской и культурный, он страшно не выносил вшей. Раздетый догола, он все приговаривал: «Жарь их, сволочей, жарь!» Мы и раскалили бочку. Но, видимо, искры подымались слишком высоко, и вдруг невдалеке упал снаряд, а затем начался довольно густой обстрел. Мы залезли в ров. Бедный Иващенко влез туда, как был — в сапогах и с партбилетом в руках. Когда обстрел кончился, Иващенко бросился к бочке: увы, все сгорело. На дне бочки лежал только расплавившийся гвардейский знак, который лейтенант забыл свинтить. Иващенко сидел в сапогах, голый, с партбилетом и гвардейским знаком в руках и материл немцев, войну и нас.
       Пришлось звонить на батарею, чтобы немедленно принесли кальсоны и штаны. Но когда по линии пошло, что с наблюдательного пункта для Иващенко требуют кальсоны, это вызвало волну солдатских шуток. Имущество было принесено, и с ним от старшины бутыль водки. Настроение Иващенко исправилось, и он радовался, что сгорел не орден Красной Звезды.
       На фронте мы смеялись гораздо больше, чем потом в мирной жизни, например во время разгрома университета в эпоху борьбы с космополитизмом.
       Ранней весной 44-го года фронт находился на Западной Украине и врезался в расположение противника узким длинным клином. Наблюдательный пункт был вынесен на самое его острие, а пушки находились у основания. Противник простреливал нас с трех сторон. К этому нужно прибавить, что ранняя весна растопила снег, почва оттаяла местами и ходить приходилось в воде то по щиколотку, то по колено, скользя по льду под водой или же погружаясь в клейкую массу чернозема. Каждой ногой мы вытаскивали из земли пуд жидкой черной клейкой массы. Бегать по такому пространству было абсолютно невозможно, ходить исключительно трудно. А нам, связистам, ходить приходилось непрерывно.
       Я шел по линии через кашу чернозема, воды и льда и попал под густой, сконцентрированный обстрел. Пришлось лечь в грязь на какую-то корягу. Осколки и комья мокрой грязи шлепались вокруг.
       В это время по воде и грязи, подымая фонтаны, прямо на меня выбежал большой, весь залепленный грязью заяц. Ему не везло, как и мне: он влево — и мина падает влево, он в другую сторону — и туда проклятая. Совершенно одурев, он, брызгая водой и грязью, побежал прямо на меня и встал, почти упершись носом в мой нос. Мы в недоумении уставились друг на друга.
       Одна мина упала совсем рядом и совершенно завалила нас водой и грязью. Заяц, видимо, решив, что это уж слишком, бросился по воде в сторону. Я подумал, что он, пожалуй, прав и это место лучше покинуть. Бежать было невозможно, я побрел. Обернувшись невзначай, я увидел, что заяц тоже бредет, но вприпрыжку, с трудом вытягивая ноги из грязи (думаю, зоологи никогда не видели зайца в таком виде). Я подмигнул ему, и мне показалось, что он улыбнулся. Больше мы не встречались.
       Летом 1943 года на фронте среди командования вошло в обиход вытягивать тяжелые пушки на прямую наводку. Отчасти это было необходимо в случае, если приходилось прорываться через очень укрепленные, бронированные многоэтажные немецкие линии обороны. Но в этой тенденции была и другая сторона: среди командующих дивизиями и армиями все более развивалась погоня за орденами. А это требовало эффектных прорывов и тенденции не щадить людей. Ущерб быстро пополнялся новыми тыловыми частями, молодыми солдатами. Низкую подготовку полков с успехом компенсировали количеством и огромными жертвами. Страшные потери часто были, очевидно, лишними и подсказаны погоней за эффектными фразами в рапортах.
       Именно таков был дух на-шего нового командира бригады Пономаренко. Во время наступления он с начальником артиллерии армии и каким-то писателем сидел в блиндаже. У него был немецкий графин для водки, где ко дну был приделан стеклянный петушок. Они выдумали игру: «топить петуха» (заливают бутылку водкой) — «спасать петуха» (выпивают эту водку). С утра пьяный, он звонил в те или иные наступающие части и кричал спьяна: «Это ты, Лотман (называть фамилии было не положено), так-так-так! Скажи своим, чтобы они, так-так-так, высотку заняли, так-так-так-так, к следующему звонку (то есть к следующему «петушку»)». Или, разбрызгивая слюну, пьяным голосом: «Пастушенко, Пастушенко, поднимай дивизион в наступление, Одера больше не будет!» (Это многократно повторяемое выражение означало, что нельзя пропускать такую возможность — получить Героя Советского Союза или, по крайней мере, хороший орден.)
       Начальник штаба дивизиона отвечал: «Слушаюсь» и клал трубку с хорошим матом и словами: «Сам полезь». А потом докладывал, что приступил к атаке, встретил сильный огонь противника, залег, а к вечеру сообщал: «Отступили на исходный рубеж, потери средние».
       Командир дивизиона понимал, что, потеряв своих прекрасно обученных солдат ради орденов пьяного дурака, он обессилит батарею или дивизион. Им руководили вовсе не соображения гуманности, а практический разум, который заставлял человека беречь свое оружие, кормить своих солдат не из жалости, а чтобы они могли работать.
       Но были и такие командиры, которые по неопытности или из самолюбия и жажды наград действительно бросали свои подразделения в ненужные и безнадежные атаки.
       С наступлением стали развиваться совершенно неслыханные прежде грабежи, часто поощряемые штабными офицерами, которым было на чем перевозить награбленное. С отвратительным шиком сделалось модным употреблявшееся в немецкой армии выражение для обозначения грабежа — «организовать»; например, «организовать себе радиоприемник», «организовать новые сапоги».
       Грабежи были негласным образом узаконены. Не успели мы перейти границу Германии, как нам сообщили, что мы имеем право отправлять посылки домой. Были введены нормы (количественные) для рядовых и сержантов (кажется, 6 килограммов, но не помню, на какой срок), а высокие чины быстро перестали стесняться всяких норм. Могу сознаться, что — не помню, на какой станции, — мы захватили немецкий эшелон с продуктами и я послал домой в послеблокадный Ленинград положенные мне 6 килограммов сахарного песка. Это был мой единственный «трофей».
       Не в оправдание могу сказать, что американская армия, с которой мы контактировали потом очень много, грабила не меньше, но с большим пониманием и разбором. Для нас было диковинкой все, они умели выбирать действительно ценное.
       
       Наш полк закончил войну за два дня до того, как она кончилась официально, на Одере, встретившись с американцами. Мы вышли с двух сторон на берег. Посередине реки на длинном острове скопились эсэсовские части, которые предпочли сдаться американцам и до самой последней минуты отбивали атаки с нашей стороны.
       Наступил вечер, и мы вдруг неожиданно поняли, что война кончилась. Это было странно — более точного слова найти не могу. Наверно, так себя чувствует младенец, когда он родился: привычной ситуации нет, а что делать — он не знает.
       Стало почему-то очень грустно.
       Между окончанием войны и первыми демобилизациями прошли месяцы. Это были самые тяжелые месяцы. Нас охватила гнетущая смертная тоска — не скука, а именно тоска. Мы пили по-мертвому и не пьянели. Приходилось вспоминать и давать себе отчет в том, что в эти годы старательно забывалось.
       Мне вспоминалось то, что я увидел на Орхонке, притоке Терека, что с тех пор сопровождает меня всю жизнь: женщина рано утром пошла за водой к реке, взяв с собой мальчика лет трех-четырех. Разорвавшийся снаряд пробил ей висок, она лежала, я и сейчас это вижу, раскинув ноги в задранной юбке, с небольшим расплывающимся красным пятном у виска. А рядом мальчик, ничего не понявший, тянул ее за руку. Мне надо было соединить провода, и я побежал по линии дальше. Когда артобстрел кончился, я побрел по линии назад к себе, совсем забыв про этот эпизод. Вдруг около нашего провода, в том самом месте, где я его завязал, я увидел лужу. Не могу не сознаться, что тогда это не произвело на меня особенного впечатления. Как сказал М. М. Сперанский Г. С. Батенькову: «На погосте живучи, всех не оплачешь». Но вот в первую же пьяную ночь после окончания войны я все это увидел вновь. Это и многое другое. Не случайно мы пили вмертвую и было немало самоубийств. Их официально списывали по формуле «в пьяном виде», как позже списали самоубийство А. Фадеева. Но причина, конечно, была в другом. Пришло время расплачиваться за долги. Так же, как оно позже пришло и к Фадееву.
       Наконец, пришла и демобилизация. В середине ночи я приехал домой. Дома все спали — меня не ждали. На другой день я поехал в университет.
       
       (Продолжение в следующий четверг)
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera