Сюжеты

УШЕЛ ПОЭТ АЛЕКСАНДР АРОНОВ

Этот материал вышел в № 77 от 22 Октября 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

ОСТАНОВИТЬСЯ, ОГЛЯНУТЬСЯ Умер Саша Аронов. Я узнал об этом случайно, в субботу. Я виноват, что не был у него в его последний день. Когда мне было семнадцать лет, я, мальчик из окраинного района Москвы Очакова, сказал: «Что мне делать? Меня...


       
ОСТАНОВИТЬСЯ, ОГЛЯНУТЬСЯ
       
       Умер Саша Аронов. Я узнал об этом случайно, в субботу. Я виноват, что не был у него в его последний день.
       Когда мне было семнадцать лет, я, мальчик из окраинного района Москвы Очакова, сказал: «Что мне делать? Меня не приняли на факультет журналистики». Аронов сказал: «Иди к нам, в «Московский комсомолец».
       Это была газета молодежной интеллигенции. Я видел в коридорах Анатолия Гладилина, Николая Глазкова, Бориса Слуцкого. Я очень виноват перед Сашей, что не смог ему помочь.
       Только во все наши времена нашей юности я читал его стихи:
       
       Остановиться, оглянуться,
       Внезапно вдруг на вираже,
       На том случайном этаже,
       Где нам доводится проснуться,
       Ботинком по снегу скребя,
       Остановиться, оглянуться,
       Увидеть день, дома, себя,
       И тихо-тихо улыбнуться.
       Ведь уходя, чтоб не вернуться,
       Не я ль хотел переиграть:
       Остановиться, оглянуться,
       И никогда не умирать...
       
       Саша! Прости, что ты умер.
       
       Юрий ЩЕКОЧИХИН, ученик Александра Аронова
       
       
ОТСВЕТ ИМЕНИ НА СТРОЧКЕ
       
       Мы умеем не замечать. Даже замечательного не замечаем
       
       Рядом с нами жил, и не тихо, а в последние годы издавался, больше того — печатал свои стихи в своих же колонках одной из самых тиражных газет страны — «МК» — большой русский (российский) поэт, ни на кого не похожий, пронзительный, добрый и мудрый (да-да!), а мы…
       Вроде бы и цензуры нет. Политической. Зато никуда не деться от корпоративной, работающей по простенькому принципу военных самолетов: свой — не свой.
       И вот результат: про него всерьез не писали критики, его имя ни разу не фигурировало ни в каких long-short-листах ни одной премии, его авторские вечера не проходили ни в Политехе, ни в ЦДЛ. Хотя начинал он вместе с Беллой Ахмадулиной и Андреем Вознесенским. Он сам написал:
       
       Отсвет имени на строчке
       В сотни раз прекрасней слова.
       Я ничем вам не помог, мои слова.
       Чтобы вам не сгинуть снова,
       Не пропасть поодиночке,
       Друг за друга вы держитесь,
       как трава.
       
       Не помог Александр Аронов «своим словам» — следовал завету блистательного Саади: имеющий в кармане мускус не кричит об этом на улицах — запах мускуса сам говорит о себе. То есть не делал из фактов своей судьбы и своего таланта скандалов (вполне возможных), общественных истерик (вполне мотивированных). Все переживал сам.
       Когда-то, в 60-е, он по просьбе своего товарища, будущего диссидента Алика Гинзбурга, отдал стихи в его самиздатовский журнал. И они там вышли. В частности, такие:
       
       Посредине дня
       Мне могилу выроют.
       А потом меня
       Реабилитируют.
       
       Спляшут на костях,
       Бабу изнасилуют,
       А потом — простят,
       А потом — помилуют.
       
       Скажут: срок ваш весь,
       Что-нибудь подарят…
       Может быть, и здесь
       Кто-нибудь ударит.
       
       Будет плакать следователь
       На моем плече.
       Я забыл последовательность:
       Что у нас за чем.
       
       И после этого Саша Аронов стал неиздаваемым, опальным. Но — никогда не кричал об этом на улицах. И не стал знаменитой жертвой режима. Которых впоследствии все-таки благодетельствовали.
       А повезло ему, наверное, — два раза.
       Песня на его стихи, которую давно пели на московских кухнях — с другой мелодией, — стала известна и любима всеми, уже с музыкой Таривердиева, после триумфального выхода на экраны «Иронии судьбы». «Если у вас нет собаки…» — пел Мягков, «Когда у вас нет собаки…» — обожая эту синтаксическую неправильность, пели мы как гимн московской андеграундной интеллигенции.
       Потом Саше, отнюдь не с первого раза, повезло с женой.
       Когда-то он учил ее литературе в школе. Прошли годы. Она, ярко-красивая женщина, художница, встретилась ему снова, и оказалось, что ее детская любовь по-прежнему жива. А то, что у нее рос сын, стало огромной радостью. У Саши не было своих детей. Он любил и воспитывал Таниного сына. Вы его сейчас хорошо знаете. Это прекрасный актер Максим Суханов.
       Я не знаю, какую роль в становлении Максима как актера сыграл Александр Аронов. Но убежден: что-то он ему про жизнь объяснил. Иначе откуда такая зрелость в молодом артисте, такое знание того, что он вроде бы не может знать?
       Саша помогал многим. Ему — почти никто. Не имея ни одной своей собственной книги до 50 лет, он любил чужие удачи и щедро напутствовал и печатал в своем «Московском комсомольце», где проработал полжизни, тогда еще молодых поэтов: Александра Еременко, Ивана Жданова, Андрея Чернова, Евгения Бунимовича, меня…
       Мы не успели его отблагодарить. Хотя любили и любим Сашу, Александра Аронова, и его стихи.
       Завет доктора Гааза «Спешите делать добрые дела» выполняется слишком нерегулярно.
       Но мы исправимся, Саша. И ты об этом узнаешь.
       
       Олег ХЛЕБНИКОВ, ученик Александра Аронова
       
       
СТАЛО ОГЛУШИТЕЛЬНО ТИХО
       
       Это было тридцать лет назад. Забросив подготовку к занудным дифурам, я взялся за кирпич свежеизданного «Дня поэзии». В свалке имен и амбиций, которую и читать-то можно было только вместо подготовки к экзаменам, я и наткнулся впервые на одно восьмистишие — одновременно неловкое и грациозное, легкое и мудрое.
       И произнес вслух абсолютно неизвестное мне тогда имя автора: Александр Аронов.
       В ту же минуту раздался телефонный звонок: «Здравствуйте, Евгений, меня зовут Александр Аронов, мне тут показали ваши стихи, и я хочу напечатать их в «Московском комсомольце».
       Было очевидно: это розыгрыш. Но кто мог меня услышать и так разыграть, ведь в доме-то я был один?
       Мне было странно тогда подумать: Бог. Но другого объяснения просто не было.
       Скрещенья поэтических судеб, как и браки, вершатся на небесах. И сегодня, тридцать лет спустя после того памятного телефонного звонка, сегодня, когда не стало Саши Аронова, это особенно очевидно.
       Да, я знал, что он болен, и когда мы говорили, чувствовалось, как трудно ему давалось каждое произнесенное слово. Но все так же легко давалось каждое слово написанное.
       Он так и не стал седовласым литгенералом. «Но зато оглушительно тихо В тех местах, где отсутствует он».
       Так он сам про себя написал. Так и есть. Так и будет.
       
       Евгений БУНИМОВИЧ, ученик Александра Аронова
       
       
Коллегам из «Московского комсомольца»
       
       Наши искренние, глубочайшие соболезнования.
       И — благодарность. Своей рубрикой вы подарили миллионам людей возможность поговорить с Александром Ароновым.
       
       «Новая газета»
       
       

       
       Чистопрудный вальс
      
       Развернется трамвай или, можно считать,
       Все вокруг развернет.
       И отпрянет от стекол примет нищета —
       Этот снег, этот лед,
       Промелькнут апельсины
       в усталой руке,
       А на том вираже
       Тонкий девочкин шарф
       на наклонном катке,
       Улетевший уже.
       
       Вся картинка, что названа этой зимой,
       Так ясна, так резка —
       И присевший щенок,
       и мгновенной семьей
       Пять мужчин у ларька.
       Снег висит между темных
        дневных фонарей
       И гляжу, не пойму —
       Надо что-то о жизни
       запомнить скорей —
       Почему, почему?..
       
       * * *
       А мне бы почта полевая
       Опять письма не принесла,
       Меня б измена тыловая,
       Помимо прочего, ждала.
       
       Одних чего-то ранят часто,
       К другим цепляется сержант…
       И к пуле, и к грызне начальства —
       И к этому есть свой талант.
       
       Ну что измена? Плакать, что ли?
       Ведь тоже следствие войны.
       Мне б никакой отдельной боли
       Не полагалось от страны.
       
       * * *
       А. Межирову
       
       Строчки помогают нам не часто.
       Так они ослабить не вольны
       Грубые житейские несчастья:
       Голод, смерть отца, уход жены.
       
       Если нам такого слишком много,
       Строчкам не поделать ничего.
       Тут уже искусство не подмога.
       Даже и совсем не до него.
       
       Слово не удар, не страх, не похоть.
       Слово — это буквы или шум.
       В предложенье: «Я пишу, что плохо»,
       Главное не «плохо», а «пишу».
       
       Если над обрывом я рисую
       Пропасть, подступившую, как весть,
       Это значит, там, где я рискую,
       Место для мольберта все же есть.
       
       Время есть. Годится настроенье.
       Холст и краски. Тишина в семье.
       Потому-то каждое творенье
       Есть хвала порядку на Земле.
       
       
       Гетто. 1943 год
      
       Когда горело гетто,
       Когда горело гетто,
       Варшава изумлялась
       Четыре дня подряд.
       И было столько треска,
       И было столько света,
       И люди говорили:
       — Клопы горят.
       
       А через четверть века
       Два мудрых человека
       Сидели за бутылкой
       Хорошего вина,
       И говорил мне Януш,
       Мыслитель и коллега:
       — У русских перед Польшей
       Есть своя вина.
       Зачем вы в 45-м
       Стояли перед Вислой?
       Варшава погибает!
       Кто даст ей жить?
       А я ему: — Сначала
       Силенок было мало,
       И выходило, с помощью
       Нельзя спешить.
       
       — Варшавское восстание
       Подавлено и смято,
       Варшавское восстание
       Потоплено в крови.
       Пусть лучше я погибну,
       Чем дам погибнуть брату, —
       С отличной дрожью в голосе
       Сказал мой визави.
       
       А я ему на это:
       — Когда горело гетто,
       Когда горело гетто
       Четыре дня подряд,
       И было столько треска,
       И было столько света,
       И все вы говорили:
       «Клопы горят».
      
       
       Первый закон Мальбека
   
       Ни на кого нельзя смотреть снаружи —
       Единственный закон земли Мальбек.
       Базар, толпа, случайный человек —
       Ни ты ему, ни он тебе не нужен.
       На тамошних калек и не калек
       Поднять глаза — нет оскорбленья хуже.
       
       Ты кто, чтобы оценивать людей
       И подвергаться их оценке темной?
       Согни свой взгляд, ленивый и нескромный,
       Подсмотренным не хвастай, а владей.
       Есть где нам разойтись меж площадей,
       На местности пустынной и огромной.
       
       Горбатый только третий год горбат,
       Красавица сегодня лишь красива,
       Они идут, вперед или назад,
       Их останавливать — несправедливо.
       Один индюк чужому взгляду рад,
       Да он и без тебя живет счастливо.
       
       И оборванец — кандидат в цари,
       И мудреца не украшает старость.
       Вот если ты готов, что б с ним ни сталось,
       Приблизиться к нему, понять хоть малость,
       Каким себя он видит изнутри, —
       Тогда обид не нанесешь. Смотри.
       
    
       Тебе лично
   
       Если б ты на этом свете
       Был один подвластен смерти,
       А другие, то есть мы,
       Жить все время оставались,
       Тут ни с чем не расставались,
       Избежав предвечной тьмы, —
       
       Как бы мы тебя любили!
       Что попросишь, раздобыли.
       Сострадая и скорбя,
       Начиная сразу с детства,
       Не могли б мы наглядеться,
       Наглядеться на тебя!
       
       …Но ведь так и происходит:
       Человек один проходит,
       Мы, другие, — это род,
       Род ведет свою дорогу,
       И пока что, слава богу,
       Он живет, живет, живет.
       
       Так что в полночи и в полдни
       Понимай, и знай, и помни:
       Ты у нас любимый гость.
       Все тебе — привет и ласка.
       Остальное — только маска:
       Равнодушье, скука, злость.
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera