Сюжеты

СВОБОДНОЕ РАСПРЕДЕЛЕНИЕ

Этот материал вышел в № 78 от 25 Октября 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Мы заканчиваем публикацию воспоминаний Юрия Лотмана. В двух предыдущих четверговых номерах речь шла о Великой Отечественной войне, в которой Лотман участвовал с самого ее начала. Сегодня — третья часть. Автор вернулся с войны… Я...


       
       Мы заканчиваем публикацию воспоминаний Юрия Лотмана. В двух предыдущих четверговых номерах речь шла о Великой Отечественной войне, в которой Лотман участвовал с самого ее начала. Сегодня — третья часть. Автор вернулся с войны…
       
       Я восстановился в университете и с какой-то жадностью алкоголика принялся за работу. Из университета я бежал в «Публичку» и сидел там до самого закрытия. Ничего не переживал я в жизни увлекательнее, чем тогдашняя работа над статьей «Карамзин в "Вестнике Европы"». Карамзин декларировал, что «Вестник Европы» будет журналом полностью переводным, публикующим информацию о новейших событиях в Европе. Источники он указывал очень глухо или не указывал их вообще. Я занимался поисками источников. Скоро обнаружилось, что Карамзин фактически публиковал не переводы, а очень тенденциозные пересказы с отчетливой ориентацией на события русской жизни. Например, мне удалось доказать, что Карамзин откликнулся на гибель Радищева, замаскировав этот отклик под перевод с французского.



       Целые дни я проводил между полок фонда Публичной библиотеки. Сидел в пустой комнате Публичной библиотеки, где стояли французские журналы, и рылся в них, пока не выгоняли. А между тем события развивались быстро и очень грозно. Началась кампания по борьбе с космополитизмом. Она подкралась для меня как-то незаметно. Сначала были нападки на Эйхенбаума. Но серьезность их как-то не доходила до моего сознания. Тем более что накануне был университетский юбилей и Эйхенбаум получил орден. После первых статей в газетах, воспринимавшихся мной как нелепица, к которой не стоит серьезно относиться, я повторял себе слова из «Макбета»: «Земля, как и вода, содержит газы, и это были пузыри земли». И мне казалось, что лично ко мне это никакого отношения не имеет и все «пузыри» исчезнут так же, как появились. И все бегал в библиотеку и в архив. Когда события непосредственно вошли в университетские стены и начались разгромные заседания и проработки Эйхенбаума, Гуковского, Жирмунского и других профессоров, я не понимал, в чем дело. Пришло время распределения. Ленинградских девочек из комнатных семей без каких-либо возражений направили в сибирские деревни или на Дальний Восток. Мне дали возможность открытого распределения.
       Начался длительный период поисков работы. Протекал он по стереотипному сценарию. Утром я отправлялся в одно из мест, где было вакантное место (как правило, это была школа). Директор принимал меня очень ласково и просил на следующий день принести заявление и заполнить анкету. Смысл заполнения анкеты для меня был совершенно неясен. Когда мой приятель веселый циник Димка Молдавский при первой же встрече спросил меня: «Ты кем вернулся?» — я не понял вопроса. «Ну с каким пятым параграфом, балда?» — мать Димки была русской, и по паспорту он был записан русским. После объяснения я возмутился и послал его далеко. Сама постановка вопроса мне казалась дикой.
       Мое образование в этом вопросе завершил А. В. Западов — человек умный, насмешливый и циничный. Однажды я ему пожаловался, что все мое устройство на работу сводится к одной и той же странной процедуре: сначала многообещающая беседа, затем просьба заполнить анкету, предложение зайти через пару дней, а после этого какой-то странный взгляд в сторону и формула: «Знаете, к сожалению, это место у нас вчера отняли». Западов посмотрел на меня, как на идиота. Я давно не видел такого изумленного лица. «Не знаете, в чем дело?» — спросил он меня. «Не знаю». — «Н-да… а сходите-ка в зоомузей, им нужен человек с филологическим образованием, поговорите». Я отправился туда. Заместитель директора, толстый пожилой еврей посмотрел на меня с нескрываемым возмущением: «Зачем Западов вас прислал? Я же ему объяснял, что у нас уже работают два еврея. Больше я взять не могу». Через пару дней я встретился на улице с Западовым. «Поняли?» — «Понял».
       Когда в многочисленных отступлениях и окружениях приходилось сотни километров следовать в одиночестве в поисках своего полка, образ полка постоянно присутствовал и был стеклом, сквозь которое просматривался остальной мир: направление, задачи, характер действий — все было предрешено. И если приходилось проявлять большую концентрацию индивидуальной воли, то направлена она была на то, чтобы опять влиться в это пространство.
       Теперь иная обстановка. Необходимо было самому решать свою судьбу. Мы ушли в армию мальчишками, вернулись взрослыми мужчинами. Мы научились ответственности. В определенных обстоятельствах мы безошибочно знали, что нам следует делать, чтобы быть честными людьми. Мы привыкли быть взрослыми и принимать самые ответственные решения. Вместе с тем мы обладали опытом детей и к стандартным ситуациям были совершенно не готовы. Обстоятельства бросили нас в политическую ситуацию второй половины сороковых годов, категорически требовавшую выбора поведения и индивидуальной ответственности. Ледоход времени раскалолся и разнес льдины, и на разных льдинах оказались люди, не забывшие совсем недавних фронтовых связей.
       Нечто аналогичное отразилось на моих отношениях с Георгием Петровичем Бердниковым, однокурсником моей сестры Лиды. На новый 40-й год Лидина группа традиционно собралась в нашей огромной квартире, и я терся среди студентов. Когда часы пробили двенадцать, Бердников поднялся с бокалом в руках и произнес: «Ребята! Мы же люди сороковых годов! Выпьем за сороковые годы!» И все дружно выпили. Действительно, начались сороковые годы.
       После войны, в университете, я снова встретился с Бердниковым. Я восстановился на втором курсе, он — в аспирантуре. Мы оба ходили в гимнастерках, только на его погонах были капитанские звездочки. На войне он служил в штабе пехотного полка, и думаю, что воевал хорошо. Это, а также его частые бывания у нас дома, его женитьба на подруге и однокурснице Лиды придавали особый оттенок нашим отношениям даже тогда, когда он начал свой головокружительный карьерный путь <...>. Бердников был неглуп, жесток только в той мере, в какой это было необходимо ему для карьеры (в этой ситуации он был беспощаден), уничтожал людей по холодному расчету, но без удовольствия — а это, знаете, очень много. При первой возможности старался хоть чуть-чуть отмыть свои руки. Так, например, сделавшись директором театрального института (не имея ровно никакого отношения ни к театру, ни к научному направлению института, но обладая статусом, при котором он мог быть директором не важно уже чего), он постарался вернуть на работу кое-кого из выгнанных в эпоху борьбы с космополитизмом и даже прослыл в ленинградских театрально-гуманитарных кругах прогрессистом. На самом деле он был умный, абсолютно беспринципный человек, который ясно понимал, что весь идеологический шабаш продлится недолго и те, кто сейчас так быстро по чужим костям взмывает вверх, так же быстро свалятся вниз. Интуиция его не обманула. Для себя он хотел другой судьбы и добился ее, и, сделав несколько очень крутых поворотов, благополучно дожил свой век.
       Возвращаясь к распределению, несмотря на регулярные неудачи, запас послевоенного оптимизма (может быть, глупости?) был во мне настолько велик, что настроение у меня в этот момент было боевое и веселое. Кроме того, у меня завязались отношения с Зарой Григорьевной (будущей женой). Познакомились мы еще на четвертом курсе. Я тогда регулярно прирабатывал тем, что писал большие портреты вождей по клеточкам. Мои копии отдаленно напоминали оригиналы. Но это и не требовалось. Заказчики — майоры или полковники, руководившие военными клубами, — следили только за тем, чтобы все ордена были тщательно выписаны.
       Между прочим, искусство писать портреты по клеточкам я освоил еще в нашем армейском клубе. После конца войны наша бригада стояла в Потсдаме. Чтобы уклониться от строевой подготовки и бессмысленных после окончания войны тренировок в развертывании огневых позиций, я устроился художником в клуб. Моим напарником был Хачик Галюмерян — талантливый художник и очень славный парень. С ним мы и освоили искусство рисования портретов по клеточкам.
       Однажды нам сообщили, что в клубе будет собрание, на котором выступит кандидат в Верховный Совет от группы оккупационных войск Абакумов. Имя это, пугавшее тогда даже самых смелых людей, мне ничего не сказало. В повести Тынянова есть фраза, объясняющая, почему приговоренного поручика не ведут на эшафот, а ставят вместо него пустые козлы: «Преступник секретный, тела не имеет». Абакумов был отчасти секретным начальником. На обязательных по ритуалу плакатах с портретом и биографией кандидатов была мутная клякса. С нее следовало скопировать портрет три метра высотой. Мы разбили эту кляксу на квадратики и нарисовали что-то абсолютно невозможное. Когда Абакумов вышел на трибуну, мы с Хачиком переглянулись и чуть не упали. Ничего даже отдаленно похожего на нашу кляксу. Это нас не испугало, а только рассмешило. Хачик со своим легким армянским акцентом сказал мне: «Ничего, я сейчас подойду к нему и скажу: товарищ Абакумов, дай я тебе сейчас морду на квадратики разобью — мы живо срисуем».
       Так вот, однажды меня после лекции остановила Зара Григорьевна и предложила нарисовать портрет Маяковского для скорой научной конференции. Участвовать в подобных мероприятиях не входило в мои планы. И я объяснил Заре Григорьевне, что рисую только за деньги. Ее ошарашил такой цинизм, и она отошла от меня со слезами на глазах, громко произнеся: «Сволочь усатая!» Это было наше первое объяснение.
       Передо мной были две возможности: продолжать искать работу в Ленинграде, стучаться в закрытые для меня двери или плюнуть и, сбросив со стола карты, начать какую-то совершенно другую игру. Я и выбрал второе. На одном курсе со мной училась милая ленинградская девушка Оля Зайчикова. Отношения наши заключались в том, что мы иногда болтали, встретившись в библиотеке или в коридорах филфака. Ее жених погиб на войне, отношения наши были милые, но довольно далекие. Именно она, узнав, что я долго и безуспешно ищу работу, что мне это в высшей мере обрыдло, что я хочу плюнуть и уехать куда-нибудь из Ленинграда (я тогда видел перед собой деревенскую школу и заранее собирал побольше книг, которые можно было увезти), предложила мне позвонить в Тарту, в тот же учительский институт, куда была назначена она и где, как она знала, было незанятое место по русской литературе. Я позвонил директору института Тарнику. Он, выслушав все мои анкетные данные, сказал, что я могу приехать.
       Одевшись в слегка перешитый отцовский черный костюм, единственной мой «праздничный», я поехал в Тарту, где остался на всю остальную жизнь.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera