Сюжеты

ВСЕЛЕННУЮ ОПИШЕТ ТОТ, КТО ВСЕ РАССКАЖЕТ О СЕБЕ

Этот материал вышел в № 79 от 29 Октября 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

В нем нет напыщенной серьезности и важничанья «специалиста». Равно как и невротической одержимости профессионального борца со Злом. Но решимости и силы выполнять то, что почитает за лучшее, хватает. Пишет тихо и просто, не пуская в текст...


       
       В нем нет напыщенной серьезности и важничанья «специалиста». Равно как и невротической одержимости профессионального борца со Злом. Но решимости и силы выполнять то, что почитает за лучшее, хватает.
       Пишет тихо и просто, не пуская в текст запальчивость и раздражение. («Там, где кричат, — не жди понимания».) Однако простейших фраз опасается. Потому что они не содержат всей правды. А его стиль создавала именно неизбывная нужда в точности и правдивости.
       Недавно издал трехтомник — «Заметки вашего современника». Жанр так, с ходу, и не определишь. Дневник? Хроника? Попытка исповеди?
       Но только не мемуары. Для себя писал. Не ради того, чтобы «пасти народы».
       Скорей всего, эти записные книжки — поиски утраченного времени в движении, на ходу
       
       Все происходило действительно в движении, на ходу. И было очень слитно с каждодневностью. И плавание с рыбаками в трагическую Атлантику, и знакомство с Гагариным, Капицей, Ландау, и путешествия по Памиру, Тянь-Шаню, реке Пинеге, и космодром Байконур, и сорок лет работы над главной книгой о Королеве...
       Впрочем, предисловие мое явно затянулось.
       Пора уже представить своего героя: Ярослав Кириллович ГОЛОВАНОВ.
       
       Ни в школе, ни в институте Голованов ни о какой журналистике не помышлял.
       Но распределили не по специальности. Его специальность: жидкостные ракетные двигатели. А Голованов попал в лабораторию, которая занималась аэродинамикой. И он заскучал.
       Заскучал, заскучал и потерялся. Человеку вообще свойственно теряться в дебрях собственной жизни, периодически исчезать внутри самого себя. Говорят, только благодаря этому небывалому чувству заброшенности человек неожиданно находит силы вновь устремляться к себе навстречу. Чувство заброшенности — и трагический удел, и почетная привилегия человека.
       Так вот, заскучав и потерявшись внутри самого себя, Голованов неожиданно решил попробовать себя в журналистике. Наверное, это была очень важная случайность.       
       Пришел сначала в «Советскую Россию». Там сказали: пойдите в Ленинскую библиотеку, найдите какие-нибудь книжки провинциальных издательств, отрецензируйте их, и, может быть, у вас что-то получится. Так же прохладно отнеслись в «Известиях».
       А третий визит был в «Комсомолку». Где наукой заведовал Михаил Васильевич Хвастунов. Он с Головановым долго беседовал. А потом спросил: что вы знаете? о чем можете написать? Слава приосанился: знаю, как устроены большие баллистические ракеты и знаю подводный спорт. «Вот и напишите об этом», — сказал Хвастунов.
       «Михвас был замечательным популяризатором науки. И замечательным педагогом. Он учил меня всему, что знал сам. А я был влюблен в газету. И после работы в своем НИИ бежал в «Комсомолку», сидел там до поздней ночи, с восторгом отвечал на письма, чего-то правил…»       
       А потом главный редактор Алексей Иванович Аджубей спустил команду: рассказать о корковых формах. (Что это такое, Голованов не знает до сих пор.) Ну, пошел в Политехническую библиотеку. Прочитал все о корковых формах. Ничего не понял. Однако написал. Очень небольшую заметку. Но ее опубликовали. И там была подпись: Я. Голованов, инженер. Случилось это 12 января 1958 года.       
       «В то время в нашей научной журналистике было две школы: Владимира Ивановича Орлова, научного обозревателя «Правды», и Михаила Васильевича Хвастунова. Школа Орлова: удивить читателя самими процессами, происходящими в науке. Помню, как он сравнивал металлические напыления с напылениями на крыльях бабочки. А Михваса больше всего интересовали люди. Сами люди. Как пришли к своим открытиям. Что мешало. Что помогало. И меня захватывало только это. Когда я писал «Этюды об ученых», то все время об этом думал: что они за люди были? Счастливые? Несчастные? Домоседы? Ловеласы? Богатые? Бедные?»
       
       Благодаря интересу к людям и к жизни завязывались отношения, происходили происшествия, приключались приключения.
       И среди всех этих отношений, происшествий, приключений и пересечений самая главная, наверное, встреча — КОРОЛЕВ.
       Кстати, все опять началось с интереса.       
       «После полета Титова я позвонил Королеву: «Сергей Павлович! Каким образом можно сфотографировать бортжурнал, с которым летали космонавты? Нам сказали, что он хранится у министра обороны в сейфе…» Королев: «Да он у меня хранится». Я: «А вы можете мне его показать?» Он: «Конечно, могу! Приезжайте».
       Мы с нашим фотокором Илюшей Гричером поехали. Не думаю, что Королев придавал особое значение тому, что мы из «Комсомольской правды». Просто почувствовал мой интерес.
       Королев был человеком-Колумбом. Его интересовали только ракетная техника и космонавтика. Больше ничего! При этом вы могли рисовать марки на космические темы. И он сидел бы с вами часы напролет и говорил, что вот тут вы нарисовали неверно, тут верно… Но если вы не интересовались ракетной техникой, не то чтобы он вас презирал… просто для него вы не представляли никакого интереса.
       А потом я написал повесть «Кузнецы грома». (Такое, увы, претенциозное название.) И хотел цензуру обмануть: взял весь быт КБ королевского (я этих ребят хорошо знал, моя первая жена работала у Королева, все эти молодые ученые постоянно толклись у меня дома), но летят они на Марс. Этим Марсом думал отвлечь цензуру.
       Но в цензуре сидели люди поумнее меня. И они это дело раскусили. Причем в драматический момент. Когда в типографии «Правды» уже вовсю заработали верстальные машины и печатали первый номер «Юности» за 1964 год. С моей повестью.
       И вот мне ночью звонит главный редактор «Юности» Борис Полевой. В ужасе кричит в трубку: «Цензура не разрешает мне печатать твою повесть».
       Что делать? Я покупаю две бутылки коньяка, иду к помощнику Королева. И говорю: «Вот тебе верстка повести, сделай так, чтобы ее прочитал С.П.».
       Он ему вечером отдал, а наутро С.П. прямо в пальто заявился к этому помощнику в кабинет. И резко спросил: «Кто этот парень? Почему он все знает?» Тот объяснил, кто я такой. И спросил: «С.П.! Это можно печатать?» — «Можно».
       Потом я держал эту рукопись в руках. Там не было ни одной поправки. (Цензура даже не вякнула. Напечатали все как есть. Такое было слово Королева.)
       Когда я принес ему номер журнала со своей повестью, С.П. пококетничал: слишком уж много там Главного Конструктора. А потом вдруг говорит: «Вам самому надо слетать в космос и посмотреть, как это происходит в натуре». На что я тут же отвечаю довольно дерзко: «Сергей Павлович! У этого корыта такая давка…» Он как взметнется: «Какое вам дело до этого корыта?! Мы будет сейчас запускать корабли многоместные…» И после паузы: «Напишите мне заявление». «А как его адресовать?» — «Академику Королеву С.П. Всё!»
       Через три месяца мне позвонили из 6-й больницы в Крылатском и предложили явиться с вещами. В больнице я обнаружил Юру Летунова. Он работал на радио и ТВ. Так вот, нас уже было д-в-о-ое… И это был уже какой-то выбор…
       Между прочим, несколько лет спустя Семен Борзенко (был такой полковник в «Правде», редактор военного отдела) мне вот что рассказал. Как-то он беседовал с Королевым, и тот ему пожаловался: почему я не могу послать в космос Л-е-р-м-о-н-то-ва?! Но при всей своей власти Лермонтова в космос он послать не мог.
       Почему именно Лермонтова? Не знаю. Наверное, любил его. Между прочим, С.П. говорил, что знает наизусть «Войну и мир» Толстого.
       Короче, в этой больнице я прошел невероятно сложные испытания. Все выдержал. Правда, на велосипеде у меня что-то с сердцем случилось. Но врачи сказали: приезжайте месяца через три, мы повторим велосипед, а этот результат пока записывать не будем…
       Осенью 1965-го это было. А в январе 1966-го умер Королев».
       После смерти Королева идею послать журналиста в космос никто проталкивать не стал. Пару раз Голованов прорывался к Зимянину, в ЦК КПСС. Но все было уже мимо…
       
       1989 год. В космос решили-таки послать журналиста. Но почему-то японца. И за бешеные деньги.
       Правда, космическое начальство вновь попыталось организовать подготовку наших журналистов. Но Голованову уже под пятьдесят было. И у него обнаружили диабет.
       И хотя космонавтом Голованов не стал, но с ребятами из спортивно-оздоровительного комплекса на Сходне он дружит до сих пор.       
       Десять лет как спецкорр «Комсомолки» Голованов летал на Байконур. Запускал в космос все ракеты — с «Союза-1» по «Союз-26». («Поначалу было очень интересно. А потом цензура настолько озверела, что тебя пускали только по той тропинке, которая уже была вытоптана твоими предшественниками до голой земли. Шаг влево или вправо — побег, арест…»)
       А потом, «объевшись этой космонавтики» и напутешествовавшись по миру всласть (кроме Антарктиды, на всех материках побывал, о тридцати странах рассказал в газете), вновь заскучал. Опять стал исчезать внутри самого себя. И потянуло его… в Нечерноземье. («Я мотался на Памир, Тянь-Шань, Камчатку, в Прибалтику, Украину, Грузию, а среднюю часть России все время перелетал. Короче, за следующие десять лет я побывал в тридцати нечерноземных областях России и написал о каждой из них по огромному куску в газете».)
       
       Жизнь не замирала, пока путешествовал и писал. Поток жизни и поток писательства каким-то непостижимо счастливым образом совпадали по времени и подпитывали друг друга.
       Что касается людей, то здесь Голованову тоже важно совпасть.
       Те же космонавты были очень разные. Кем-то он восхищался. Кого-то терпеть не мог.
       Конечно, мне наиболее интересен ГАГАРИН в интерпретации Голованова.       
       «Гагарин был человеком очень умным. Может быть, не очень образованным, но то, что умным, — за это ручаюсь. Да, умным, находчивым и невероятно обаятельным.
       Я уже несколько раз рассказывал, как он был на приеме у английской королевы. Робел перед мажордомом, который разносил еду. Королева, говорит, простая баба, нормальная, а мажордом — строгий и важный. Так вот, улыбаясь, Гагарин сказал Елизавете: «Ваше величество, вы меня с кем-то путаете. Я простой военный летчик, каких очень много в ваших королевских военно-воздушных силах». Это он хитро польстил королеве! И продолжил: «Я первый раз с королевой Великобритании завтракаю, а здесь вот 12 ножей и 12 вилок, вы извините меня, но я совершенно не знаю, как, когда и какими приборами пользоваться». Королева расхохоталась и сказала: «Юрий Алексеевич! Я родилась в этом дворце, но тоже часто все путаю».
       Второй замечательный случай у Гагарина был в Японии. Там все расписали по часам. Щели никакой. Но он рано утром удрал через черный ход в универмаг (а его в холле ждала толпа журналистов), купил дочкам две куклы, оставил их в номере и пришел на пресс-конференцию. Один журналист про это дело разнюхал. И на пресс-конференции решил Гагарина «срезать»: «Юрий Алексеевич! Вот вы такой знаменитый человек, объездили весь мир… Не кажется вам, что советское правительство могло бы позаботиться о ваших дочках и подарить им хорошие куклы?»
       Ты понимаешь, я примеряю это на себя. Я бы, конечно, не стал (а среди космонавтов такие были) долдонить: «Нет! Мое правительство заботится о моих дочках, я ни в чем отказу не знаю…» Но я, честно скажу, наверное, растерялся бы. А что делает Юра? Он говорит: «Я купил японских кукол, потому что знаю: это самые красивые и изящные куклы в мире. Но мне искренне жаль, что сегодня у нас зашел разговор именно об этом. Сейчас все попадет в телевидение, печать. И вы своим вопросом, увы, испортили праздник (сюрприз) двум маленьким девочкам».
       Что еще тебе сказать про Гагарина?
       Он четко разграничивал, как я говорю, пение и танцы. И пьяным бывал, и я с ним выпивал… Но если работать — то только работать. Поэтому когда рассказывают, что Гагарин пьяным полетел на самолете и по пьяни разбился, ну это бред абсолютный! Не говоря уж о том, что его никто бы не допустил пьяным к полету… Медики, предварительный осмотр и все такое… Но и сам, сам Гагарин никогда бы не позволил себе совмещать пьянку и работу.
       Молчуном он был. Не лез в особые дискуссии. Но если кого-то обижали, всегда вступался.
       Правда ли, что Королев выбрал его из-за улыбки? Нет, Королев его выбрал не из-за улыбки. Дело было так. Будущие космонавты приехали всей группой к Королеву. Он их привел в зал, где лежали эти большие ракеты. При виде которых они, потрясенные, застыли.
       Вообще-то, Королеву было наплевать, кто полетит. Он медикам говорил: «Мне неважно, кто полетит. Лишь бы он не сдрейфил»… Это было единственное требование Королева. Так вот, там, перед ракетами, Королев спросил: «А может, кто-то хочет подняться в корабль? Посмотреть, как он там будет сидеть?» И Юра первый сказал: «Я». Королеву это понравилось. Но еще больше С.П. оценил, что Юра, когда подошел к стремянке, разулся и в носках полез в корабль. Вот эта деликатность Королеву чрезвычайно понравилась. Важные случайности решают человеческие судьбы, да?»
       
       Однажды Лев Разгон сказал Голованову:
       — Ты думаешь, в твоих «Заметках» меня интересуют Ландау, Капица, Королев? Нет. Больше всего меня интересуешь ты сам…       
       По какой-то очень важной случайности Вселенную опишет тот, кто все расскажет о себе.
              
       Наша справка
       Ярослав Кириллович Голованов родился в 1932 году в актерской семье. В 1956 году окончил ракетный факультет МВТУ им. Баумана.
       Сорок четыре года работает в одной и той же газете — «Комсомольской правде». Напечатал полторы тысячи заметок, репортажей, очерков. Выпустил два десятка книг и несколько документальных фильмов.
       Главная сфера интересов: история науки и космонавтики.
       



Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera