Сюжеты

ДОЛГОЕ ЭХО ЛЮБВИ

Этот материал вышел в № 80 от 01 Ноября 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Слава, который всегда со мной Воспоминания Ирэн Федоровой «Долгое эхо любви. Слава, который всегда со мной» скоро выйдут в свет — презентация книги назначена на 8 ноября. Жена знаменитого врача пишет о Святославе Федорове — как о настоящем...


Слава, который всегда со мной
       

  
       Воспоминания Ирэн Федоровой «Долгое эхо любви. Слава, который всегда со мной» скоро выйдут в свет — презентация книги назначена на 8 ноября. Жена знаменитого врача пишет о Святославе Федорове — как о настоящем мужчине и как о настоящем мальчишке (азартном, несмотря на седину и всесветную известность). И еще — как об истинном пассионарии.
       Гражданский опыт Святослава Федорова кажется нам в высшей степени важным. И отнюдь не только для новых поколений хирургов-офтальмологов
       
       Он звонил мне с работы по пять раз на дню: «Привет, как дела, какие новости?» Рассказывал, что у него и как. Следовал немудреным домашним ритуалам: придя домой, переодеться и обязательно попить чаю с вареньем. Ужасно не любил мыть руки и ворчал, когда я ему об этом в сотый раз напоминала: «Ну что ты меня заставляешь, как маленького? Сразу видно, что дочь санэпидемиолога. Вот не хочу и не буду. В Африке все чумазые, зато раком не болеют». Плавать любил, в воде себя чувствовал, как в родной стихии, а сидеть в ванной для него было каторгой: «Я тут сейчас засну!» <…>
       Мог по нескольку часов сидеть у себя в кабинете, читать, играть с компьютером в шахматы. Но обязательно должен был знать, что я рядом и можно хоть в час ночи прийти на кухню: «Иришенька, чайку попьем?» В уединении он, как любой напряженно работающий человек, нуждался, а вот одиночества не выносил. И я надеюсь, что со мной он его не чувствовал. <…>
       У каждого из нас в этой жизни свои цели и свои страхи. Но, по-моему, нет ничего хуже отсутствия искренности, человеческого тепла в семье, когда отношения складываются по принципу: ты — мне, я — тебе, а после нас хоть потоп.
       Слава рассказывал мне о разговоре с его коллегой и другом, английским офтальмологом Питером Чойсом.
       — Питер, — спросил Слава, — у тебя есть друзья?
       — Да, конечно.
       — А кто?
       — Моя жена Джейн.
       Задай мне кто-нибудь тот же вопрос, и я бы тоже назвала имя собственного мужа. <…>
       В системе жизненных ценностей на первом месте для него стояла работа. Потом, может быть, я, дом, дети и все остальное. Но дело было центром жизни, единственной точкой отсчета и мерой вещей.
       Когда писатель и философ Лев Николаевич Гумилев развивал свою теорию пассионарности, он и Святослава Федорова держал в уме. По Гумилеву, пассионарная личность — та, которая рождается в нужный час, в нужной стране, в нужной профессии и становится мощным мотором, двигающим время вперед. Он писал о Рембрандте, о Ван Гоге, об ученых разных времен и в этом ряду назвал Федорова — мол, и в наше время пассионарии есть… <…>
       
       Он не делил время на рабочий день и выходные. Почему-то очень часто новые идеи приходили к нему, когда он был наедине с природой и сам с собой — на охоте, в море. Может, стихия способствовала раскрепощению мыслей и уводила от суеты, трудно сказать. Но каждый раз, когда мы уезжали отдыхать на побережье, я знала: не пройдет и дня, как он выйдет на берег и скажет: «Ириш, тут, пока я плыл, придумал, как можно по-новому прикреплять хрусталик». Или родит новый способ разрезов для кератотомии, конфигурацию алмазного ножа и так далее. А потом вцепится в эту мысль и не отпустит, пока не доведет до совершенства.
       Идея «ромашки», знаменитого федоровского хирургического конвейера, родилась на моих глазах. Мы зашли на дачу к нашим приятелям, сидели, перекусывали и болтали. А у них был круглый стеклянный стол. И хозяйка предложила сесть вокруг него, чтобы легче было передвигать тарелки, — как в китайском ресторане. Слава мгновенно зажегся: «Слушай, как ты здорово это придумала. Посуды ставить много не надо, дотянуться легче, повернул столешницу — и все. А какая замечательная может быть система операций, представляете? Посадить хирургов за круглый стол, он бы вертелся, и каждый врач делал тот этап операции, который нужно. Это сколько же больных можно оперировать одновременно, сколько времени сэкономить?»
       Сейчас вся офтальмология в мире работает под микроскопом, и все врачи оперируют сидя. Но впервые-то это делал Федоров, выслушав от своих оппонентов обвинения в том, что, мол, у Федорова нет ноги и он себе в очередной раз жизнь облегчает… Сейчас никто стоя не оперирует, да и неудобно на ногах у микроскопа. И за микроскоп в Советском Союзе первым во время операции сел именно Слава, это совершенно точно. Раньше глаз оперировали, как и все остальное. Разве что лупу врачи использовали. По институтскому курсу офтальмологии помню, как было ужасно неудобно, — все склонились над пациентом, глаз маленький, его вообще не видно, врачи друг другу мешают… А сейчас приходят студенты или аспиранты, стоят и смотрят на экран, куда транслируется картинка с микроскопа. И качество операций возросло в тысячи раз. Никто не верит, что всего лет сорок назад все было, как в каменном веке. <…>
       
       Идею своего института и клиники он вынашивал, как ребенка, как хрустальную мечту, трепетно и ревниво. Он за него дрался на всех уровнях — от министерского коридора до стройплощадки. Однажды, когда здание на Бескудниковском бульваре только строилось, мы туда заехали по дороге с дачи вместе с Толей Аграновским и его сыном Антоном. А Слава за стройку очень переживал и вникал во все до мелочей. Знал, сколько кирпича завезли, досок, кранов, как идут отделочные работы, выкопали лишнюю траншею или нет… Ездил на стройку каждый день, с дачи срывался. И вот выходим мы из машины (на дворе лето, еще светло совсем), он показывает Аграновским здание, которое еще все было в лесах, а бабулька-сторожиха, которая там сидела, начинает жаловаться:
       — Святослав Николаевич, представляете, пришел сейчас пьяный мужик, снял в холле дверь с петель и ушел.
       — А где он?
       — Да вон по траншее побежал.
       Слава выскочил на улицу, схватил пистолет (был у него какой-то — то ли пугач, то ли газовый, я не помню) и помчался за этим мужиком. А тот спьяну еле идет и дверь на себе тащит. Видимо, хотел продать за бутылку. Картина, конечно, еще та: профессор с мировым именем гонится по траншее за бескудниковским алкоголиком, стреляет из этого якобы пистолета в воздух и обкладывает ворюгу трехэтажным матом. Тот испугался, упал, расквасил себе нос об эту дверь (она потом долго стояла так и не отмытая). «Ах ты, сволочь, да как тебе вообще в голову пришло сюда сунуться?» Тот мычит что-то, потому что невменяемый абсолютно. Короче, Слава взял эту дверь и потащил обратно в корпус. Толя Аграновский посмотрел на все это и сказал: «Слушай, Слава, ты удивительный человек. Если бы ко мне, когда я сижу в редакции «Известий», зашла какая-нибудь пьянь и вынесла мой стол, я бы шагу не сделал. А ты за какой-то дверью по всей территории гонялся».
       Он на этой стройке болел душой за каждый кирпич и гвоздик. Поэтому, когда сейчас заводят разговоры — мол, «государство Федорову все построило», — берет досада. Государство ничего не строило, оно просто выделяло деньги на строительство и Федорову, и кому угодно. А потом спокойно смотрело, как наши «долгострои» ветшают и разворовываются, если никто к ним руки не приложит и не начнет «пробивать» все необходимое. На строительство шли бюджетные деньги, но их еще надо было добыть (это накануне-то Олимпиады, когда финансирование большинства «объектов соцкультбыта» было заморожено) и достать качественные стройматериалы, и присматривать за ходом работ получше любого прораба. В самые что ни на есть застойные времена, в эпоху всеобщего «пофигизма», Федоров построил прекрасный институт, куда хлынули толпы пациентов, до мелочей продуманный лечебно-диагностический комплекс с современной аппаратурой, удобными палатами и операционными… Это было его любимое детище.
       К Святославу Николаевичу (как, наверно, к любой известной и популярной персоне) много обращалось просителей и разнообразных ходоков. Если речь шла о лечении — отказов не бывало. В последние годы операции, кроме подпадавших под систему льгот, стали платными, и очень многое упиралось в деньги. Он пытался и эти человеческие проблемы как-то решить, считал это не только профессиональным, но и моральным долгом. Много было писем, звонков и с немедицинскими проблемами, особенно когда он пошел в политику, баллотировался в президенты и стал депутатом Государственной Думы. Однотипные просьбы, обусловленные общей нищетой: помогите с квартирой, не хватает денег на одежду, не может дать ребенку образование… Бывало, даже на улице его останавливали. Он, конечно, пытался помочь в меру сил, но всегда потом говорил мне: «Почему наши люди привыкли только клянчить? Почему они не скажут: Святослав Николаевич, дайте мне возможность заработать, устройте меня на хорошее место, я хочу получать деньги в меру моих сил и способностей? Всегда только «дайте», кончится это когда-нибудь или нет?»
       Может, потому ему так много удавалось с самого начала, что у него это было в крови, — просителем быть можно, а попрошайкой — никогда, деньги не «не получают», а зарабатывают, человек должен быть не «рабом, получающим пайку», а свободным хозяином собственного труда. Это было его партийной программой и жизненным девизом. <…>
       
       Я много чего боюсь. Высоты. Толпы. Крыс. Слишком быстрой езды. А Слава, когда садился за руль машины или мотоцикла, обожал гнать как сумасшедший, на запредельной скорости. Я ужасно волновалась за него. Но стоило что-нибудь ему сказать, предостеречь, как он отмахивался: «Не мешай. Дай погоняться».
       Да и как ему было помешать? Только сесть рядом и утешать себя мыслью: случись что-то — так хоть с обоими сразу.
       В июле 1975 года американские офтальмологи подарили Славе «Мерседес-280s». Темно-синий, цвета dark-blue. Ввоз иномарок в СССР тогда не разрешался. Поэтому по всем документам «Мерседес» проходил как «инвалидная коляска», так как был оснащен автоматической коробкой передач. Машину доставили морем в Ленинград, и на причале из контейнера к нам выкатилось это чудо с удлиненными гладкими крыльями, блестящими бамперами спереди и сзади, со всякими фирменными штучками внутри и снаружи… Тогда в Союзе заграничных машин вообще не было — ну, одна-две по посольствам, а такой красавицы мы просто никогда не видали. Слава тут же сел за руль, и мы поехали в Москву. Эмоций он, как всегда, не выражал, но на лице у него, во всех этих небрежных жестах, когда он управлялся с хитрыми ручечками-кнопочками, в том, как он легко и мощно разгонял машину на трассе, сквозил тайный восторг. Он обожал всяческие «мужские игрушки» — машины, часы, оружие, сложную технику. А тут такой подарок!
       Из Ленинграда мы выехали где-то в час дня, к себе на дачу добрались глубокой ночью. Был жуткий молочный туман, ближе собственного носа ничего не видно, и два бедняги-милиционера на посту ГАИ на 54-м километре Дмитровского шоссе, увидев свет наших зажженных фар, выскочили в ужасе: к ним на приличной скорости приближалось какое-то импортное чудовище без опознавательных знаков (номера мы, естественно, получить не успели). Надо было видеть, как Слава вылез из машины и с каким гордым видом им все рассказывал и показывал… А уж когда приехал на этом «Мерседесе» к себе в клинику, что тут началось! Кнопки нажимали, двери открывали — полный фурор. <…>
       Однажды мы ехали на этой машине к его друзьям в Ростов-на-Дону. Под Харьковом остановились, переночевали в поле, и в 6 утра снова тронулись в путь. Дорога была хорошей, ехали быстро. И вот какой-то «жигуленок» решил нас обогнать. Славу это задело: его «Мерседес» обошли какие-то «Жигули»! А они, видимо, были непростые — или мотор стоял мощный, или двое молодых ребят, которые там сидели, оказались гонщиками. В общем, началась «Формула-1» в ее советском варианте. Обе машины понеслись, петляя по шоссе и перегоняя друг друга. Скорость жуткая — под 180 км в час. Я вжалась в сиденье от страха: «Слава, прекрати, я тебя умоляю, я боюсь…» — «Отстань, дай погоняться!» Азарт на лице, весь светится, в глазах сумасшедшинки…
       Ну и, конечно, влетели в какую-то яму на полном ходу и пропороли картер — «Мерседес» не трактор, сидит низко. Слава притормозил, пропуская тех ребят, и они промчались мимо с вытянувшимися лицами, потому что за нами от самого места удара тянулся масляный след. Масло вытекло полностью.
       А это середина 70-х. Не то что автосервис — бензоколонок толком в стране не было. Машина импортная, никто не знает, что в ней и как. Слава нашел каких-то слесарей, притащили наш пораненный «Мерседес» в Харьков, проторчали там в мастерской целый день. Запаяли этот картер, где-то достали импортное масло, залили и к ночи добрались в Ростов.
       Меня всегда поражала его способность мгновенно собраться и успокоиться, попав в нештатную ситуацию. Он и в тот раз не злился, не паниковал, не материл всех вокруг, как 90 процентов мужиков сделали бы на его месте. Весело и уверенно с кем-то договорился, все организовал. С механиками мгновенно нашел общий язык, они нам масло доставали, заваривали картер, им тоже было интересно в такой роскошной машине покопаться… <…>
       В аварии он попадал нешуточные. На машине бился лоб в лоб, сорвался на полной скорости с мотоцикла, разбил колено, руку, сотрясение мозга было. С лошади падал, чего только не случалось. Но страха не испытывал, его все это будто подстегивало на «игры с судьбой». В юности, когда он потерял ногу, его отчислили из авиационного училища. Но через 54 года он полетел! Я понимала, что остановить невозможно. Он просто не слышал резонов, мечта о небе у него сидела в подкорке. Дельтапланом он из-за протеза пользоваться не мог, а так бы давно освоил. Я думаю, если бы он сумел крылья привязать к рукам и парить — так бы и сделал, ни на минуту не задумавшись.
       Через 54 года почувствовать себя птицей, в свободном полете, представляете, что это такое? Какие машины, какие мотоциклы, какие лодки, какие снегоходы! Вот оно, счастье — лететь. Понять разумом невозможно, надо испытать самому. И принять невозможно. Я этих вертолетов и самолетов всегда боялась. Зыбкая маленькая кабина на огромной высоте… Волновалась, без конца бегала на балкон, когда он летал над Протасово. На этом проклятом вертолете он первый раз прилетел зимой и сел прямо на участок перед домом. Я ничего не поняла — грохот, ветер, снежная буря… Он остановил винт, вышел из кабины и принес мне банку с молоком. Он, оказывается, слетал к Марье Ивановне в деревню за пять километров от нас и сказал: «Марь Иванна, меня Ириша к вам за молоком прислала». Мальчишество такое — за молоком на вертолете!
       Я не хотела с ним кататься, отговаривала. Он горячился: «Ты что! Абсолютно безопасный транспорт, на машинах бьются гораздо больше, посмотри статистику!» По статистике все так, но по сути…
       Почему-то никогда у меня даже мысли не возникало, что кто-то из нас умрет первым. Несмотря на пятнадцатилетнюю разницу в возрасте. Я была уверена, что смерть нас возьмет только обоих сразу. Трагически, но вместе. Потому что мы вместе были всегда. Как это говорится: «в горе и в счастье, в болезни и в радости…»
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera