Сюжеты

ДОЛГОЕ ЭХО ЛЮБВИ

Этот материал вышел в № 80 от 01 Ноября 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Слава, который всегда со мной Воспоминания Ирэн Федоровой «Долгое эхо любви. Слава, который всегда со мной» скоро выйдут в свет — презентация книги назначена на 8 ноября. Жена знаменитого врача пишет о Святославе Федорове — как о настоящем...


Слава, который всегда со мной
       

  
       Воспоминания Ирэн Федоровой «Долгое эхо любви. Слава, который всегда со мной» скоро выйдут в свет — презентация книги назначена на 8 ноября. Жена знаменитого врача пишет о Святославе Федорове — как о настоящем мужчине и как о настоящем мальчишке (азартном, несмотря на седину и всесветную известность). И еще — как об истинном пассионарии.
       Гражданский опыт Святослава Федорова кажется нам в высшей степени важным. И отнюдь не только для новых поколений хирургов-офтальмологов
       
       Он звонил мне с работы по пять раз на дню: «Привет, как дела, какие новости?» Рассказывал, что у него и как. Следовал немудреным домашним ритуалам: придя домой, переодеться и обязательно попить чаю с вареньем. Ужасно не любил мыть руки и ворчал, когда я ему об этом в сотый раз напоминала: «Ну что ты меня заставляешь, как маленького? Сразу видно, что дочь санэпидемиолога. Вот не хочу и не буду. В Африке все чумазые, зато раком не болеют». Плавать любил, в воде себя чувствовал, как в родной стихии, а сидеть в ванной для него было каторгой: «Я тут сейчас засну!» <…>
       Мог по нескольку часов сидеть у себя в кабинете, читать, играть с компьютером в шахматы. Но обязательно должен был знать, что я рядом и можно хоть в час ночи прийти на кухню: «Иришенька, чайку попьем?» В уединении он, как любой напряженно работающий человек, нуждался, а вот одиночества не выносил. И я надеюсь, что со мной он его не чувствовал. <…>
       У каждого из нас в этой жизни свои цели и свои страхи. Но, по-моему, нет ничего хуже отсутствия искренности, человеческого тепла в семье, когда отношения складываются по принципу: ты — мне, я — тебе, а после нас хоть потоп.
       Слава рассказывал мне о разговоре с его коллегой и другом, английским офтальмологом Питером Чойсом.
       — Питер, — спросил Слава, — у тебя есть друзья?
       — Да, конечно.
       — А кто?
       — Моя жена Джейн.
       Задай мне кто-нибудь тот же вопрос, и я бы тоже назвала имя собственного мужа. <…>
       В системе жизненных ценностей на первом месте для него стояла работа. Потом, может быть, я, дом, дети и все остальное. Но дело было центром жизни, единственной точкой отсчета и мерой вещей.
       Когда писатель и философ Лев Николаевич Гумилев развивал свою теорию пассионарности, он и Святослава Федорова держал в уме. По Гумилеву, пассионарная личность — та, которая рождается в нужный час, в нужной стране, в нужной профессии и становится мощным мотором, двигающим время вперед. Он писал о Рембрандте, о Ван Гоге, об ученых разных времен и в этом ряду назвал Федорова — мол, и в наше время пассионарии есть… <…>
       
       Он не делил время на рабочий день и выходные. Почему-то очень часто новые идеи приходили к нему, когда он был наедине с природой и сам с собой — на охоте, в море. Может, стихия способствовала раскрепощению мыслей и уводила от суеты, трудно сказать. Но каждый раз, когда мы уезжали отдыхать на побережье, я знала: не пройдет и дня, как он выйдет на берег и скажет: «Ириш, тут, пока я плыл, придумал, как можно по-новому прикреплять хрусталик». Или родит новый способ разрезов для кератотомии, конфигурацию алмазного ножа и так далее. А потом вцепится в эту мысль и не отпустит, пока не доведет до совершенства.
       Идея «ромашки», знаменитого федоровского хирургического конвейера, родилась на моих глазах. Мы зашли на дачу к нашим приятелям, сидели, перекусывали и болтали. А у них был круглый стеклянный стол. И хозяйка предложила сесть вокруг него, чтобы легче было передвигать тарелки, — как в китайском ресторане. Слава мгновенно зажегся: «Слушай, как ты здорово это придумала. Посуды ставить много не надо, дотянуться легче, повернул столешницу — и все. А какая замечательная может быть система операций, представляете? Посадить хирургов за круглый стол, он бы вертелся, и каждый врач делал тот этап операции, который нужно. Это сколько же больных можно оперировать одновременно, сколько времени сэкономить?»
       Сейчас вся офтальмология в мире работает под микроскопом, и все врачи оперируют сидя. Но впервые-то это делал Федоров, выслушав от своих оппонентов обвинения в том, что, мол, у Федорова нет ноги и он себе в очередной раз жизнь облегчает… Сейчас никто стоя не оперирует, да и неудобно на ногах у микроскопа. И за микроскоп в Советском Союзе первым во время операции сел именно Слава, это совершенно точно. Раньше глаз оперировали, как и все остальное. Разве что лупу врачи использовали. По институтскому курсу офтальмологии помню, как было ужасно неудобно, — все склонились над пациентом, глаз маленький, его вообще не видно, врачи друг другу мешают… А сейчас приходят студенты или аспиранты, стоят и смотрят на экран, куда транслируется картинка с микроскопа. И качество операций возросло в тысячи раз. Никто не верит, что всего лет сорок назад все было, как в каменном веке. <…>
       
       Идею своего института и клиники он вынашивал, как ребенка, как хрустальную мечту, трепетно и ревниво. Он за него дрался на всех уровнях — от министерского коридора до стройплощадки. Однажды, когда здание на Бескудниковском бульваре только строилось, мы туда заехали по дороге с дачи вместе с Толей Аграновским и его сыном Антоном. А Слава за стройку очень переживал и вникал во все до мелочей. Знал, сколько кирпича завезли, досок, кранов, как идут отделочные работы, выкопали лишнюю траншею или нет… Ездил на стройку каждый день, с дачи срывался. И вот выходим мы из машины (на дворе лето, еще светло совсем), он показывает Аграновским здание, которое еще все было в лесах, а бабулька-сторожиха, которая там сидела, начинает жаловаться:
       — Святослав Николаевич, представляете, пришел сейчас пьяный мужик, снял в холле дверь с петель и ушел.
       — А где он?
       — Да вон по траншее побежал.
       Слава выскочил на улицу, схватил пистолет (был у него какой-то — то ли пугач, то ли газовый, я не помню) и помчался за этим мужиком. А тот спьяну еле идет и дверь на себе тащит. Видимо, хотел продать за бутылку. Картина, конечно, еще та: профессор с мировым именем гонится по траншее за бескудниковским алкоголиком, стреляет из этого якобы пистолета в воздух и обкладывает ворюгу трехэтажным матом. Тот испугался, упал, расквасил себе нос об эту дверь (она потом долго стояла так и не отмытая). «Ах ты, сволочь, да как тебе вообще в голову пришло сюда сунуться?» Тот мычит что-то, потому что невменяемый абсолютно. Короче, Слава взял эту дверь и потащил обратно в корпус. Толя Аграновский посмотрел на все это и сказал: «Слушай, Слава, ты удивительный человек. Если бы ко мне, когда я сижу в редакции «Известий», зашла какая-нибудь пьянь и вынесла мой стол, я бы шагу не сделал. А ты за какой-то дверью по всей территории гонялся».
       Он на этой стройке болел душой за каждый кирпич и гвоздик. Поэтому, когда сейчас заводят разговоры — мол, «государство Федорову все построило», — берет досада. Государство ничего не строило, оно просто выделяло деньги на строительство и Федорову, и кому угодно. А потом спокойно смотрело, как наши «долгострои» ветшают и разворовываются, если никто к ним руки не приложит и не начнет «пробивать» все необходимое. На строительство шли бюджетные деньги, но их еще надо было добыть (это накануне-то Олимпиады, когда финансирование большинства «объектов соцкультбыта» было заморожено) и достать качественные стройматериалы, и присматривать за ходом работ получше любого прораба. В самые что ни на есть застойные времена, в эпоху всеобщего «пофигизма», Федоров построил прекрасный институт, куда хлынули толпы пациентов, до мелочей продуманный лечебно-диагностический комплекс с современной аппаратурой, удобными палатами и операционными… Это было его любимое детище.
       К Святославу Николаевичу (как, наверно, к любой известной и популярной персоне) много обращалось просителей и разнообразных ходоков. Если речь шла о лечении — отказов не бывало. В последние годы операции, кроме подпадавших под систему льгот, стали платными, и очень многое упиралось в деньги. Он пытался и эти человеческие проблемы как-то решить, считал это не только профессиональным, но и моральным долгом. Много было писем, звонков и с немедицинскими проблемами, особенно когда он пошел в политику, баллотировался в президенты и стал депутатом Государственной Думы. Однотипные просьбы, обусловленные общей нищетой: помогите с квартирой, не хватает денег на одежду, не может дать ребенку образование… Бывало, даже на улице его останавливали. Он, конечно, пытался помочь в меру сил, но всегда потом говорил мне: «Почему наши люди привыкли только клянчить? Почему они не скажут: Святослав Николаевич, дайте мне возможность заработать, устройте меня на хорошее место, я хочу получать деньги в меру моих сил и способностей? Всегда только «дайте», кончится это когда-нибудь или нет?»
       Может, потому ему так много удавалось с самого начала, что у него это было в крови, — просителем быть можно, а попрошайкой — никогда, деньги не «не получают», а зарабатывают, человек должен быть не «рабом, получающим пайку», а свободным хозяином собственного труда. Это было его партийной программой и жизненным девизом. <…>
       
       Я много чего боюсь. Высоты. Толпы. Крыс. Слишком быстрой езды. А Слава, когда садился за руль машины или мотоцикла, обожал гнать как сумасшедший, на запредельной скорости. Я ужасно волновалась за него. Но стоило что-нибудь ему сказать, предостеречь, как он отмахивался: «Не мешай. Дай погоняться».
       Да и как ему было помешать? Только сесть рядом и утешать себя мыслью: случись что-то — так хоть с обоими сразу.
       В июле 1975 года американские офтальмологи подарили Славе «Мерседес-280s». Темно-синий, цвета dark-blue. Ввоз иномарок в СССР тогда не разрешался. Поэтому по всем документам «Мерседес» проходил как «инвалидная коляска», так как был оснащен автоматической коробкой передач. Машину доставили морем в Ленинград, и на причале из контейнера к нам выкатилось это чудо с удлиненными гладкими крыльями, блестящими бамперами спереди и сзади, со всякими фирменными штучками внутри и снаружи… Тогда в Союзе заграничных машин вообще не было — ну, одна-две по посольствам, а такой красавицы мы просто никогда не видали. Слава тут же сел за руль, и мы поехали в Москву. Эмоций он, как всегда, не выражал, но на лице у него, во всех этих небрежных жестах, когда он управлялся с хитрыми ручечками-кнопочками, в том, как он легко и мощно разгонял машину на трассе, сквозил тайный восторг. Он обожал всяческие «мужские игрушки» — машины, часы, оружие, сложную технику. А тут такой подарок!
       Из Ленинграда мы выехали где-то в час дня, к себе на дачу добрались глубокой ночью. Был жуткий молочный туман, ближе собственного носа ничего не видно, и два бедняги-милиционера на посту ГАИ на 54-м километре Дмитровского шоссе, увидев свет наших зажженных фар, выскочили в ужасе: к ним на приличной скорости приближалось какое-то импортное чудовище без опознавательных знаков (номера мы, естественно, получить не успели). Надо было видеть, как Слава вылез из машины и с каким гордым видом им все рассказывал и показывал… А уж когда приехал на этом «Мерседесе» к себе в клинику, что тут началось! Кнопки нажимали, двери открывали — полный фурор. <…>
       Однажды мы ехали на этой машине к его друзьям в Ростов-на-Дону. Под Харьковом остановились, переночевали в поле, и в 6 утра снова тронулись в путь. Дорога была хорошей, ехали быстро. И вот какой-то «жигуленок» решил нас обогнать. Славу это задело: его «Мерседес» обошли какие-то «Жигули»! А они, видимо, были непростые — или мотор стоял мощный, или двое молодых ребят, которые там сидели, оказались гонщиками. В общем, началась «Формула-1» в ее советском варианте. Обе машины понеслись, петляя по шоссе и перегоняя друг друга. Скорость жуткая — под 180 км в час. Я вжалась в сиденье от страха: «Слава, прекрати, я тебя умоляю, я боюсь…» — «Отстань, дай погоняться!» Азарт на лице, весь светится, в глазах сумасшедшинки…
       Ну и, конечно, влетели в какую-то яму на полном ходу и пропороли картер — «Мерседес» не трактор, сидит низко. Слава притормозил, пропуская тех ребят, и они промчались мимо с вытянувшимися лицами, потому что за нами от самого места удара тянулся масляный след. Масло вытекло полностью.
       А это середина 70-х. Не то что автосервис — бензоколонок толком в стране не было. Машина импортная, никто не знает, что в ней и как. Слава нашел каких-то слесарей, притащили наш пораненный «Мерседес» в Харьков, проторчали там в мастерской целый день. Запаяли этот картер, где-то достали импортное масло, залили и к ночи добрались в Ростов.
       Меня всегда поражала его способность мгновенно собраться и успокоиться, попав в нештатную ситуацию. Он и в тот раз не злился, не паниковал, не материл всех вокруг, как 90 процентов мужиков сделали бы на его месте. Весело и уверенно с кем-то договорился, все организовал. С механиками мгновенно нашел общий язык, они нам масло доставали, заваривали картер, им тоже было интересно в такой роскошной машине покопаться… <…>
       В аварии он попадал нешуточные. На машине бился лоб в лоб, сорвался на полной скорости с мотоцикла, разбил колено, руку, сотрясение мозга было. С лошади падал, чего только не случалось. Но страха не испытывал, его все это будто подстегивало на «игры с судьбой». В юности, когда он потерял ногу, его отчислили из авиационного училища. Но через 54 года он полетел! Я понимала, что остановить невозможно. Он просто не слышал резонов, мечта о небе у него сидела в подкорке. Дельтапланом он из-за протеза пользоваться не мог, а так бы давно освоил. Я думаю, если бы он сумел крылья привязать к рукам и парить — так бы и сделал, ни на минуту не задумавшись.
       Через 54 года почувствовать себя птицей, в свободном полете, представляете, что это такое? Какие машины, какие мотоциклы, какие лодки, какие снегоходы! Вот оно, счастье — лететь. Понять разумом невозможно, надо испытать самому. И принять невозможно. Я этих вертолетов и самолетов всегда боялась. Зыбкая маленькая кабина на огромной высоте… Волновалась, без конца бегала на балкон, когда он летал над Протасово. На этом проклятом вертолете он первый раз прилетел зимой и сел прямо на участок перед домом. Я ничего не поняла — грохот, ветер, снежная буря… Он остановил винт, вышел из кабины и принес мне банку с молоком. Он, оказывается, слетал к Марье Ивановне в деревню за пять километров от нас и сказал: «Марь Иванна, меня Ириша к вам за молоком прислала». Мальчишество такое — за молоком на вертолете!
       Я не хотела с ним кататься, отговаривала. Он горячился: «Ты что! Абсолютно безопасный транспорт, на машинах бьются гораздо больше, посмотри статистику!» По статистике все так, но по сути…
       Почему-то никогда у меня даже мысли не возникало, что кто-то из нас умрет первым. Несмотря на пятнадцатилетнюю разницу в возрасте. Я была уверена, что смерть нас возьмет только обоих сразу. Трагически, но вместе. Потому что мы вместе были всегда. Как это говорится: «в горе и в счастье, в болезни и в радости…»
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera