Сюжеты

НА УРОКАХ ДОСТОЕВСКОГО МЫ ВСЕ ДВОЕЧНИКИ

Этот материал вышел в № 82 от 12 Ноября 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Когда Раскольниковы объединяются, это уже «Бесы» 11 ноября исполнилось 180 лет со дня рождения писателя. О «Достоевском ХХI века» говорит Людмила САРАСКИНА, известный историк литературы и публицист, автор монографий «Возлюбленная...


Когда Раскольниковы объединяются, это уже «Бесы»
       


       11 ноября исполнилось 180 лет со дня рождения писателя.
       О «Достоевском ХХI века» говорит Людмила САРАСКИНА, известный историк литературы и публицист, автор монографий «Возлюбленная Достоевского», «Федор Достоевский. Одоление демонов», «Николай Спешнев. Несбывшаяся судьба»
       
       — Людмила Ивановна, останется ли Достоевский «настольным чтением» в России XXI века? Не он ли когда-то вывел из бездны мятежное племя своих героев — от «антиглобалиста» Раскольникова до «политолога» И. Ф. Карамазова? Не по его ли лекалам «строили жизнь» многие русские читатели 1900—1910-х, что и кончилось в 1917 г. весьма печально? В итоге мы стали намного жестче и прагматичней. Требование «умеренности и аккуратности» — теперь почти нравственное требование. Здравый смысл и буржуазность стали формой смирения. Так сохраним ли мы прежнее отношение к «Бедным людям», «Идиоту», «Бесам»?
       — Что касается 1917 года, по-моему, тут обратная связь. Не мятежный дух Достоевского породил революцию, а пророческий дух Достоевского эту революцию увидел в зародышах. И увидел, во что это может вылиться.
       Когда вышел роман «Бесы» (в 1872 году в журнале, а в 1873-м — отдельным изданием), современники автора (даже самые умные, самые просвещенные) считали, что это роман о монстрах, роман о каких-то фантастических негодяях, которым нет места в русской жизни и никогда не будет. В 1870 годах точность диагноза не была очевидна.
       Самое главное о романе «Бесы» было сказано в 1906 году.
       Мережковский все понял про этот роман первый — понял, потому что пережил 1905 год. А в 1922 году, когда большевики праздновали пятилетие Октябрьской революции, замечательный литературовед Валериан Переверзев написал работу «Достоевский и революция». И резюмировал — все сбылось по Достоевскому: «Он знал о революции больше, чем радикальнейшие из радикалов, и то, что он знал о ней, было мучительно и жутко...»
       Достоевский думал о революционных бесах, о будущем России, условно говоря, не как конструктор нового механизма переделки мира, а как естествоиспытатель, который наблюдает жизнь и открывает законы природы.
       Чего хотел Господь Бог, создавая Россию? Какие пути Он ей предназначал? Поскольку этот промысел уже на каких-то небесных скрижалях записан, Достоевский его открывал... Но все предупреждения, которые Достоевский пытался преподать, Россия не восприняла. Она и до сих пор уроков Достоевского не воспринимает по глухоте и беспечности своей.
       Вся его зрелая проза создана в эпоху пореформенного смятения умов. Воздух «Преступления и наказания», «Бесов», «Идиота», «Подростка» — воздух пореформенной России, ведомой Александром II Освободителем, где меняется почти все и почти все прежнее подвергается сомнению.
       О «новом прагматизме», о «новой буржуазности», о новых богатых, о мире грязных денег и черного капитала, о биржевых аферах и фальшивых акциях, о безродных мальчиках, которые являются в столицу с мечтой стать «богаче Ротшильда» и тем отмстить всему миру, Достоевский писал еще в 1860 —1870-х годах. Сегодня вздрагиваешь от точности его наблюдений...
       Господин Лужин, например, — потрясающий образец представителя нового русского капитала. Он очень прагматичен... И в самодовольстве своего прагматизма абсолютно слеп. Ведь когда существует мир грязных денег, мир «скоробогачей», всегда существует рядом мир темных углов и Раскольникова. Эти два мира железно связаны между собой!
       — То есть смятение Раскольникова, его «право имею» — еще и смятение человека эпохи реформ, когда старая иерархия мира рухнула, новой еще нет, а примеров вседозволенности слишком много, чтоб устоять перед соблазном?
       — Совершенно верно. Открытие Достоевского в этом и заключается. Но у нас, увы, изменилось даже «процентное соотношение» Раскольниковых и Лужиных. Я недавно слышала блестящий доклад социолога Римашевской в Институте философии РАН. Она говорила о сегодняшнем соотношении бедных и богатых. Мы в чудовищном положении... Прагматичность и буржуазность, скажем так, доступна 5% населения. А остальные 95%... У нас тридцатикратный, сорокакратный разрыв в зарплатах! По объективным социологическим показателям мы в сопоставлении с миром Достоевского скатились в глубокую пропасть...
       Наверное, было бы даже и приятно считать, что мы стали спокойнее, счастливее, благополучнее, уравновешеннее. Но ведь политики, политологи, социологи говорят, что у нас произошла поляризация общества, какой не было лет пятьдесят... И эта поляризация никогда не доводит до добра! Потому что когда на одном полюсе находится Лужин, на другом — всегда Раскольников.
       И пока Раскольников занят только собой и один идет на дело, — это «Преступление и наказание». А когда пять Раскольниковых объединяются в группу и решают, что процентщицу можно убить во благо угнетенного народа, — это уже «Бесы».
       А потом мир грязных денег и мерзких обстоятельств губит всякого чистого человека, в него попадающего, — и это уже «Идиот».
       И вот мы по-прежнему живем в атмосфере Достоевского.
       Я не вижу, чтобы шло какое-то социально-психологическое выравнивание. К сожалению. Мне, наверное, хотелось бы, чтоб Достоевский с этой точки зрения оказался писателем, принадлежащим уже к истории литературы. Я была бы счастлива... Это значило бы, что Россия выздоровела. Что Россия усвоила уроки Достоевского. А она их не усваивает.
       И продолжает жить в режиме самопознания как эксперимента на себе.
       ...Ну а кроме того, в светлом будущем, когда мы наконец-то перерастем социальную проблематику Достоевского, останется его опыт познания человека. То, чем Достоевский близок всему миру, то, что у него находят писатели ХХ века — и латиноамериканский прозаик Октавио Пас, и японец Юкио Мисима (ведь его «Золотой храм» — фуга на темы «Преступления и наказания», о чем и в тексте прямо сказано).
       И сотни других...
       — Какие новые работы о Достоевском вы считаете важнейшими?
       — Я чем дальше, тем больше ценю в работах о Достоевском новодобытые факты. Обстоятельства. Имена. Судьбы реальных прототипов. Забытые тексты. Неразобранные архивы.
       Что же касается версий... Всегда считали, что князь Мышкин — светлый герой. Сейчас пошла мода считать его мрачной неудачей автора, почти Антихристом. Так же смело трактуют и образ Алеши Карамазова. Появилась тенденция, например, причислять Смердякова к интеллектуалам Достоевского. Мне это неинтересно, честно говоря. Это такая новая форма старинной русской игры в самозванство.
       Я, напротив, очень ценю работу исследователей (и российских, и зарубежных), которые занимаются поиском рукописи романа «Братья Карамазовы», утерянной еще в 1918 году. Это целая история. Настоящий детектив.
       Что касается моих последних работ — они были связаны с
       Н. А. Спешневым, «демоном» юности Достоевского и реальным прототипом Ставрогина. Оказалось, что не только сам Спешнев, но и его отец, Александр Николаевич Спешнев, блестящий кавалергард, «отдал» какие-то свои черты, какие-то обстоятельства своей военной биографии герою «Бесов».
       Точно так же я ищу другие реальные прототипы. Например, одним из прототипов Варвары Петровны Ставрогиной могла быть замечательная писательница Елизавета Васильевна Салиас де Турнемир с ее литературным салоном. Такие реалии мне интересны.
       — Четверть века назад 30-томное Полное собрание сочинений Достоевского казалось эталонным. Сегодня читателя огорчает комментарий. В нем слабо проявлен социально-исторический контекст романов (тот самый мглистый воздух эпохи реформ Александра II). Почти отсутствуют «евангельский пласт» и аллюзии на жития святых, на церковную словесность. Речи нет (что понятно) о рецепции Достоевского в Серебряном веке — от Мережковского до Бердяева... Как быть?
       — Сейчас несправедливо было бы упрекать исследователей, которые в условиях очень тяжелых вообще издавали этот труд! Я дружила с покойным Георгием Михайловичем Фридлендером, редактором ПСС. И знаю историю издания.
       ...И как надо было ходить к Суслову из-за каждого тома. И выбивать! И как на два, на три года приостанавливали издание. И как инициировали письма, где было сказано, что советскому человеку не нужны черновики Достоевского.
       В этих условиях, конечно же, многие комментаторы не могли заниматься ни православным, ни историческим контекстом. Не могли дать настоящую оценку «революционаризму» «Бесов».
       Комментарий нуждается в дополнении. Это должно быть сделано, но это и делается. Тот же Георгий Михайлович Фридлендер, недавно ушедший, продолжал работать. Действует группа Достоевского в Пушкинском Доме. Выходят «Материалы и исследования». Исследователи знают, что объявлен клич: комментарий надо дополнить. Несите, что у кого есть...
       Но мы не хотим поступать как революционеры и сбрасывать то замечательное собрание сочинений с корабля современности!
       И вдумайтесь, цензором издания, почти через сто лет после смерти автора, был сам Суслов!
       — ...Надо надеяться, он был последним цензором Достоевского.
       
       ОТ РЕДАКЦИИ: XXVI Международные Достоевские чтения идут в Санкт-Петербурге в эти дни. В Москве 17—20 декабря пройдет симпозиум «Достоевский в современном мире».
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera