Сюжеты

NET СКАЗАЛ ДРАМАТУРГАМ ДА

Этот материал вышел в № 86 от 26 Ноября 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Споры вокруг слова на сцене и миротворец Гришковец на театральном фестивале У фестиваля NET нет масштабной рекламы в журналах и на улицах города, однако театралы неизменно вынюхивали время и новое место его проведения по сарафанному радио...


Споры вокруг слова на сцене и миротворец Гришковец на театральном фестивале
       

 
       У фестиваля NET нет масштабной рекламы в журналах и на улицах города, однако театралы неизменно вынюхивали время и новое место его проведения по сарафанному радио и профильным сайтам. С нынешнего сезона необходимость отпала — NET получил постоянную прописку в Центре им. Мейерхольда, изначально заявленном как место театрального эксперимента и поиска.
       NET — это и английский перевод слова «сеть», в которую попало то, что смогли выловить его организаторы, московские театральные критики Роман Должанский и Марина Давыдова, располагая символическим бюджетом. NET — это и «Новый европейский театр», который во главу угла ставит сегодня не актера или режиссера, а драматурга. Именно разговорному театру как театру будущего посвятили NET-2001. Ответственным за изысканный декаданс назначили Клима, жестким динамичным режиссированием занялся Оскарас Коршуновас, за все хорошее на современной сцене ответил Евгений Гришковец.
       «Альцест» — «пьеса об отчаянии того поколения, которое не выжило. Того растительного поколения, которое сильно высказалось в начале восьмидесятых и кончилось году в 93-м», — говорит в прологе программки Клим — режиссер спектакля по «Альцесту». Здесь важно слово «высказалось». В «Альцесте» словом, как гайкой в «Сталкере», проверяют пространство, обживают его интонацией, прислушиваются к эху, не доверяя прямому смыслу и значению. Исследование бессмысленности устной речи на сцене не подкреплено ни актерской пластикой, ни осмысленной сценографией. Такой лабораторный подход слишком концептуален и умозрителен даже для Центра Мейерхольда. Результат плачевный: Клим убежден, что материя театра — язык, и на сегодня именно эта мысль завела его в тупик. Растворение звука, значения, энергии слова в воздухе интересны как тренинг, но это еще (или уже) не театр.
       Новая литовская звезда Оскарас Коршуновас любит современную драму — Марка Равенхилла, Мариуса фон Майенбурга, Сару Кейн. Майенбурговских пьес, которым свойственна опоэтизированная социальная направленность, он поставил уже три, и все они о неврозах и подсознательных страхах современного человека, которые на сцене выливаются в убийства родителей, инцест, поджог, суицид. Спектакль «Огнеликий», за который Коршуновас удостоен высшей театральной награды в Европе «Новая театральная реальность», вызвал на NETе много споров. Адепты новой драмы утверждали, что лучшего воплощения нового слова и желать нельзя — откровенный, но не «черный» взгляд на мораль, жесткий ритм, четкий посыл — мы старый мир разрушим, скептики усмехались: а что потом? вы что, бытовуху с инцестом на сцене не видели? Препирательства эти имели одну-единственную причину. В театре отсутствие критериев языковой нормы особенно очевидно. Пока идут поиск нового синтаксиса, обживание новой лексики, проверка новых значений старых слов, сломается много копий и сыграют немало спорных и просто неудачных спектаклей — безболезненным этот процесс быть не может. Театру всегда нужно время для отстоя пены.
       Помирил всех Гришковец. После спектаклей «Как я съел собаку» и «ОдноврЕмЕнно» сотни людей стали считать его своим родственником. Сайт драматурга www.odnovremenno.ru — лучшее тому подтверждение. «И тут кто-то начинает говорить твои мысли…» — Tash_mc, 18/10/2001. Сырой, спотыкающийся, рождающийся на глазах текст-бормотание оказался близок всем — так говорил бы любой человек из зала. Гришковец, назвавшись «новым сентименталистом», видимо, знал, что улица по-прежнему корчится, безъязыкая, прислушался и озвучил ее чувства, казавшиеся ненужными, маленькими, — как темно и холодно вставать зимой, какой на ощупь пробитый автобусный билет… Улица благодарно расцвела, побежала покупать билеты на следующий спектакль — «Дредноуты». Но там ждала подстава — Гришковец повзрослел и устал, перестал быть забавным, не предоставил так много возможностей смеяться, как раньше, но сохранил искренность и трогательность высказывания.
       Пропущенная через себя историческая хроника Ютландской битвы 1916 года с детальным описанием снарядов и обшивки кораблей неожиданно прерывается жалобами на женское непонимание: «Хоть послушала бы, о чем я…» А он о том, что чувствуют мужчины, уходя в открытое море, о тех мужских иллюзиях, что лежат на дне океана… Да и вообще лежат на дне. Отложенные на год из-за гибели «Курска» «Дредноуты» — спектакль для женщин о состоянии мужчин, которые умирают где-то далеко от дома. И публике, пришедшей не на «Дредноуты», а на Гришковца, теперь придется измениться.
       Потому что задача, которую Гришковец перед собой поставил, невероятно трудна: он решился теперь пережить события почти столетней давности так же подробно, как свои собственные, без всякой надежды на то, что они будут так же хорошо и долго покупаться, и растревожил ими современного зрителя, у которого в телевизоре каждый день таких ютландских битв — с кашей ешь. Научив в «…Собаке» (хотя бы немного) зрителя позитивной саморефлексии, он повел его дальше — к реанимации сопереживания ближнему, другому. Тщательно отобранные для этого подробности ютландской трагедии традиционно универсальны и при этом лишены даже попытки поисков утраченного времени — события прошлого переживаются здесь и сейчас, и привычка Гришковца придумывать текст пьесы во время спектакля из накопленных ощущений и переживаний по теме сильно добавляет ощущения «онлайновости».
       «Дредноуты» имеют оправдательный подзаголовок — «спектакль, который не получился». И если кому вдруг не понравилось про корабли, море и патриотический пафос — ну мы вас предупреждали. Фанаты же таким подзаголовком довольны — такая скромность никому не снилась.
       Обвинения в пошлости не принимаются — Гришковец, намеренно создав вокруг себя уязвимую ситуацию (одинокий человек на сцене в окружении стула, стола и тазика с корабликами), первый называет свои приемы пошлыми: «Вы знаете, что, пока главный герой не потрогает все предметы вокруг себя, спектакль не закончится. Видите, я все потрогал — стул, стол, бутылку. Через час двадцать (любимая продолжительность спектакля у критиков) все закончится».
       Зачем же мужчины, по версии Гришковца, уходят в открытое море? «А потому, что тогда все без вопросов этих».
       То, что Гришковец наиболее полно удовлетворил чаяния публики, неслучайно. Его поиски новых интонаций проходят не дома за столом и даже не за стеклом. Он весь здесь, и зритель — соучастник рождения нового театрального языка. А это сейчас интересно всем — от Марка Захарова и Владимира Сорокина в партере до студента на галерке.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera