Сюжеты

В ОТЛИЧИЕ ОТ ПРЕСТУПНИКА ЧЕЛОВЕК ЛЮБИТ ОСТАВЛЯТЬ СЛЕДЫ

Этот материал вышел в № 88 от 03 Декабря 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Судя по надгробным монументам, ушло гениев значительно больше, чем жило Я буду говорить о покойниках — и при этом плохо. Надо же додать им недополученное в догробной жизни. Года три назад позвонила весьма посредственная, но популярная...


Судя по надгробным монументам, ушло гениев значительно больше, чем жило
       

 
       Я буду говорить о покойниках — и при этом плохо. Надо же додать им недополученное в догробной жизни.
       Года три назад позвонила весьма посредственная, но популярная артистка и слабо прохрипела в трубку:
       — Мне скверно, хотелось бы кое-что вам сказать…
       Через полчаса, склонив голову набок, я молча выслушивал ее последнюю просьбу.
       — Мне недолго осталось жить, — начала она. И, взглянув на мое лицо, готовое опротестовать мрачный прогноз, подняла желтую иссохшую ладонь: — Я тут написала свою последнюю волю… Если государство пожелает открыть мой мемориальный музей, то уступлю для этого свою квартиру.
       Я изобразил понимание, часто закивал и бодро попрощался, пожелав ей здоровья — искренне и естественно, поскольку наличие последнего исключило бы необходимость огорчить тяжелобольную, что чести иметь музей собственного имени удостаиваются единицы за столетия национальной жизни, а если и следует создавать что-то музееподобное для людей, быть может, и хороших, но посредственных, не бог весть каких талантов, то нечто вроде места быстрого поминовения: заглянул на минутку и опрокинул рюмку за упокой души приятеля или родича.
       Не знаю, не считал, сколько музеев в одном только Ереване. Есть и музеи, открытые при жизни человека, например музей великого живописца Мартироса Сарьяна. Как-то студентом-пятикурсником я зашел к старцу передать поклон от Ильи Григорьевича Эренбурга. Художник сидел у порога, подставив лицо солнцу, и о чем-то тихо переговаривался с сыном. Вход в музей — с улицы (к слову, также носящей его имя), а к нему самому — со двора. И вот посетители знакомятся с холстами, развешанными на этажах, потом записывают впечатления в книгу отзывов. А в это самое время самый главный и притом живой экспонат во дворе любуется инжировым деревом, его необыкновенно широкими и прочными листьями, тысячелетиями прикрывавшими человеческий срам. Велика была личность, а рассказывают, смущался сильно, когда заводили разговор о прижизненном музее… Почему, интересно, — просто скромность? Недооценка собственной значимости? Или, может, сознание того, что все проходит, все суета, все тленно и единственное, что имеет хоть какую-то цену, — сама жизнь?
       Подлинную цену жизни знают те, кто протянул ей руку для прощания…
       О, эти раздутые подобно индюшачьему зобу амбиции никчемностей, нагло рвущихся к котлам популярности и славы, где варится чистый рис людской любви! Не пятью, так хоть четырьмя, хоть двумя пальцами захватить пару рисинок из этого казана благодарности. Они еще при полном здравии заботятся о своем, как бы поточнее сказать, потустороннем визите вечности. Не забывая, конечно же, закрепиться, уместно выразиться, намертво зацепиться за трепещущую плоть бытия.
       Однажды мы с товарищем посетили пантеон великих сынов Армении. Они лежали рядом, братья по крови и духу — Уильям Сароян, Комитас, Арам Ильич Хачатурян, Сергей Параджанов, незабвенный Фрунзик Мкртчян… А на этом могильном камне, кроме имени и дат рождения и смерти, указан и род прижизненных занятий усопшего.
       — Правильно, что назвали профессию, — сказал товарищ. — Лет эдак через тридцать никто и знать не будет, кто он и за какие заслуги тут похоронен.
       Скажите, зачем хоронить в национальном пантеоне великих заурядность, чье имя уже сегодня нуждается в пояснениях и комментариях? Он скромно трудился на текущий час, а воздали ему по меркам вечности. Грустно не покойнику — ему-то что! Грустно живым: неужто, черт побери, несправедливость продолжается и в городе мертвых? В музеях посредственностей, в монументах тиранам…
       
       Памятник без памятника
       Непревзойденного поэта Егише Чаренца замучили в сталинских застенках. Могила не сохранилась. И тогда прекрасный зодчий Рафаел Исраелян над скромной возвышенностью перекинул каменную дугу и назвал ее аркой Чаренца. По полукружию высечены чаренцевские строки: «Пройди весь свет, узри Масис — нет ослепительней сиянья. Как славы тяжкую стезю, я вещий Арарат люблю!»
       Эта арка сродни триумфальной: ее проем заполняет цветущая долина, а вдали белеет библейская гора. Вот она, мысль, ставшая камнем, но не окаменевшая — простор безбрежен, и воображение в полете. Здесь судьба гения, его сращенность с торжеством долины и торжеством природы на ней — могучей горой. Вход в арку — титульный лист, открывающаяся панорама с двуглавым Араратом — избранное национальной истории: глава первая и глава вторая.
       Тонкий штрих, тончайший, будто художник на ватмане национальной площади галочкой отметил место всеобщего поклонения. Ничего более! Не то что на кладбищах, где наворочено столько благородной породы и на таком обширном участке, что просто диву даешься — какой пух при подобном гнете!
  
       Всем бы по фиге, да фиг не хватит
       Генпрокуратура совсем недавно выявила множество нарушений законодательства и государственных интересов на городских кладбищах. Выяснилось, что сфера жизненных интересов людей включает в себя также и некрополи. Кладбища закрываются раньше времени не потому, что смертность возросла, а потому, что едва ли не каждый покойник норовит подмять под себя побольше квадратных метров, устроиться повольготнее…
       Стыдно писать, но ведь это уже не покойник, это уже — захватчик чужих территорий. Как бы оккупант с того света на этом свете. Трех аршин мало им, аршином общим их не измерить — они берут еще столько же, тесня других уже по ту сторону добра и зла. Видно, для полного счастья в том безвозвратном краю.
       Предвижу возражение: они-то в чем виноваты? Виноваты, виноваты: нередко эта вакханалия камня на могиле, это расширение жизненного пространства сотворено ими же — еще при глубоком и ровном дыхании. Избранность и исключительность на последнем пристанище. Где же взять столько фиговых листков, если сраму не имут ни живые, ни мертвые, пусть даже вторые по воле первых? Сарьяновского древа на всех не хватит.
       
       Камень давит сперва душу, потом тело
       Вам встречалось когда-нибудь, чтобы он — Герой Советского Союза, она — Герой Социалистического Труда и при этом он — герой ее романа? Все-таки не все счастливые семьи похожи друг на друга. Арутюн Рубенович Мкртчян и Мариам Петросовна жили, позабыв про золотые звезды. Но в 1985-м по распоряжению Верховного Совета республики улицу, на которой они обитают, назвали их именем. Принесли таблички, развесили номера.
       «Наш дом — под номером семь, — говорит Арутюн Рубенович. — В обратном адресе улицу не указываю: во-первых, нескромно, во-вторых, напишешь улицу — и немного покойником себя чувствуешь».
       Живут они невесело, не живут — век свой доживают. Одно расстройство повествовать о стариках, позабытых обществом, о героях уже не нашего времени, о кавалерах угасших звезд. Холодно. Улица-то родная — куда родней! — а ходят, будто по чужой, стараясь не глядеть по сторонам, чтобы душу не растравливала табличка с собственной фамилией. Голову держат высоко не от гордости какой или надменности, а чтоб в поле зрения оказался аист на крыше. Впрочем, если счастья нет, то целый выводок заведи на крыше — вряд ли поможет. Так и живут как бы униженные былым возвышением.
       Улицу назвали Мкртчяновской в признание больших заслуг, памятником героям хотели сделать всю протяженность этого пространства в селе Джратат Эчмиадзинского района. А вышло совсем наоборот — улица стала памятником короткой памяти людей, историческому склерозу общества. Если хотите, разрушительному беспамятству. Одни сами себя возвеличивают и чувствуют себя распрекрасно. Других страна возвеличила, а потом бросила на произвол судьбы.
       «Прижизненная слава, — предупреждал Томас Манн, — вещь очень сомнительная; мудро поступит тот, кто не позволит ей ни ослепить, ни даже взволновать себя. Никто из нас не знает, как и в каком ранге предстанет он перед потомством, перед временем».
       Так-то оно так. А все же ужасно, когда собственным равнодушием давят чужую душу.
   
       Немного нервно: юбилейная статья — некролог о живом
       Вот столько лет топчу землю, но не скоро — только давеча — понял, чем отличается обыкновенный человек от преступника. Не надо ля-ля про Ломброзо (кстати, дочь этого туринского профессора Паола некогда, очень давно, написала книгу о смехотворном женском вкладе в цивилизацию), наследственность, среду и прочее. Человек обыкновенный любит оставлять следы. Преступник же — никогда.
       Причем оставляет их человек, заметьте, сознательно, вполне разумея, что этот вскид руки на публику, эта юбилейная патока, эти, пока воображаемые, некрологические заметки или мемориальная доска, это многопудье мрамора и гранита на могиле — акцент на адресата.
       Одному театроведу — сам был свидетелем — в трех ереванских театрах справляли семидесятилетний юбилей. Он сидел, маленький, невзрачный, в глубоком кресле и внимал сладким речам друзей и коллег. Целый месяц длились юбилейные торжества, и до того все это надоело, что достойного в сущности человека публика стала тихо презирать и ненавидеть. Позже рассказали, что дом для себя он выбирал долго, с фасадом на улицу, памятуя о мемориальной доске после смерти. Театровед канул в небытие, а дощечку не навесили. Прикинули, видать, что в общем-то творчество имярека не ах, что оно устарело раньше автора, а сказанное им — вовсе не открытие, и даже не откровение, и уж точно не взлет вдохновенной мысли. Так и красуется фасад его дома — весь настежь и нараспашку, не отягощенный мемориальным напоминанием.
       Зато другие ушедшие в никуда оставили следы повсюду. Шагу не ступишь, чтобы не наткнуться на мемориальные доски малоизвестным, а иногда совсем неизвестным художникам, музыкантам, врачам по узким отраслям медицины — почти что офтальмологам по левому глазу, хирургу нижних конечностей, стоматологу по резцам… Хорошее племечко сложилось — свои в мемориальную доску! Отведавшие при полнейшем здравии рахат-лукума юбилейной стряпни и, считай, по чистой случайности не знакомые с некрологами о себе. Будь их воля, они, прежде чем испустить дух, отредактировали бы слова прощания группы товарищей в свой адрес.
       В глухой обиде вы благодарите меня? Да не за что. Добавлю масла в огонь вашего негодования: в блокноте залежалась запись о том, как один художник сделал доклад к 80-летию своего коллеги, который несколько лет назад выступил на собрании по случаю его юбилейной даты. Называется это интеллигентно и со вкусом: метод перекрестного опыления. В нашем контексте опыление не есть оплодотворение одной талантливой мысли иной, но акт нахального пылепускания в глаза наивной аудитории, вынужденной функционировать в режиме пылесоса обоюдной лести.
       Все прощается двум категориям людей — любимым и талантливым. Человек я, нескромно думается, восточный, к сединам питаю почтение, но только не к тем, что от возрастной депигментации. В Ленинакане справляли девяностолетие некоего деда всем домом, пили, плясали — повод какой! Под конец заставили старика сказать ну хоть что-нибудь. «Что хотите от меня услышать?» «Дед, — прокричали ему в ухо дерзкие внуки, — а дед, скажи, что тебе запомнилось больше всего за девяносто лет?» «А то, — ответствовал дед, — как я семилетним перелез через соседский забор и украл курицу».
       Хоть и был он девяностолетним по паспорту, однако по жизни — семи лет от роду.
       
       Алаверды Чичикову
       Замолвим слово реабилитации за замордованного критиками гоголевского героя. Провожая похоронную процессию, он вздохнул: «Вот, прокурор! Жил, жил, а потом и умер! И вот напечатают в газетах, что скончался, к прискорбию подчиненных и всего человечества, почтенный гражданин, редкий отец, примерный супруг, и много напишут всякой всячины; прибавят, пожалуй, что был сопровождаем плачем вдов и сирот; а ведь если разобрать хорошенько дело, так на поверку у тебя всего только и было, что густые брови…
       Это, однако ж, хорошо, что встретились похороны: говорят, значит счастье, если встретишь покойника».
       Стал бы он покупать мертвые души, если бы думал иначе!
       
       Объяснительные строки для тех, кто недопонял
       Нельзя терять того, чего нет. Худо отзываясь об иных почивших в бозе, печемся о душах живых — без риска нравственных потерь и с надеждой на обретение здравого смысла. Что же касается вообще покинувших сей бренный мир или священного для всякого нормального человека места последнего успокоения… Не приемлю грубого словосочетания «кладбищенская грязь», пусть даже на сельском погосте в осеннее ненастье слякотно и ногу не вытащишь из месива.
       «Кладбищенская грязь» — это чей-то прах. Если даже чей-то прах — грязь.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera