Сюжеты

НЕ НАШ КАБУЛ

Этот материал вышел в № 91 от 17 Декабря 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Мы пришли другим путем Впрочем, здесь у каждого русского — военного или разведчика, журналиста или сотрудника МЧС — СВОЙ Афган. Для кого-то — история, пусть и новейшая, но уже не нашей страны; а для кого-то — комплекс неполноценности. У...


Мы пришли другим путем
       

 
       Впрочем, здесь у каждого русского — военного или разведчика, журналиста или сотрудника МЧС — СВОЙ Афган.
       Для кого-то — история, пусть и новейшая, но уже не нашей страны; а для кого-то — комплекс неполноценности.
       У кого-то Афган рифмуется с «черным тюльпаном», на котором увозили друзей (или привозили родственников). У кого-то — с чувством стыда. У кого-то — со страхом ответа. У кого-то — с надеждой на былое могущество. Но почему-то у всех нас — с возвращением. На место преступления, покаяния или просто — в гости.
       В гости к афганцам — разноплеменным и постоянно воюющим между собой. Для них это Родина, которую, как ни старайся, а не поделишь. Которую «нельзя завоевать, — как говорил нам полевой командир моджахедов, — но можно купить».
       Вот мы двое на балконе кабульской гостиницы — российские журналисты («Надо же, отели работают, пусть без воды и отопления, но все же», — удивился один из нас; а другая восприняла это обстоятельство как само собой разумеющееся). Мы изначально приехали в разные страны. Один из нас мог здесь воевать, а другая искренне не понимала, зачем лагерь МЧС охраняют автоматчики и даже госпиталь центра «Медицина катастроф» окружен колючкой.
       Нам было интересно, но каждому по-своему…
       
       Кабул считают «горячей точкой» военные журналисты. Мы — мирные. Потому что если российская власть акцентирует здесь свое «гуманитарное присутствие» (или, если хотите, прикрытие), то и наш взгляд должен быть не через прицел пера, а как при обмене рукопожатием. Мировоззренческий, что ли.
       Еще нас было двое.
       И впечатления наши никак не складывались в единое целое. Так и получилось: мужской и женский взгляд, каждый сам по себе.
       
       ОНА
       На таможне в Жуковском маялись десяток журналистов, эмчээсовцы и двое американцев. Нас бурно приветствовали.
       — Вы первая российская журналистка, которая летит в Кабул. Вам не страшно? – спросил на хорошем русском один из американцев.
       — У меня в сумке две юбки, три платка, – попыталась объяснить. — Буду, как все афганские женщины.
       — О! Моя знакомая из СNN весь Афганистан проехала в брюках. Юбка – это страшно неудобно. Над вами будут шутить!
       Американец по-английски сказал своему другу, что я немного сумасшедшая. Я на том же языке заметила, что с головой у меня все в порядке. Тогда американцы перешли на бойкий дари (один из афганских языков), и стало понятно, что они такие же журналисты, как я – агент Скалли из «Секретных материалов».
       А я ведь просто пытаюсь соблюдать традиции. В том числе покрывать голову и прикрывать юбкой ноги…
       
       ОН
       На советской базе в Баграме нас встретил штатский американец с кольтом на поясе. Он прохаживался на кривоватых ногах. Хозяин. У него в тылу, то есть за спиной, деловито суетятся американские морские пехотинцы.
       Аэродром, как в огромной чаше, — затерт между гор. Это красиво. И это опасно — опыт прошлого заставлял меня и тех, кто и раньше бывал на войне (здесь ли, в Чечне, в Карабахе, неважно), всматриваться пристальнее в окружающий ландшафт, на котором мы были как на ладони. (На обратном пути я уже смеялся над подобными опасениями, хотя и понимал, что предвкушение войны — реальнее, чем она сама).
       
       ОНА
       Разгружать гуманитарный рис эмчээсовцы наняли афганцев. Сначала те накинулись на рис, потом — на меня. К тому времени я уже переоделась в юбку и укутала лицо большим шерстяным платком. Это вызвало интерес у местного населения. Они уселись на мешках, выставили голые пятки и стали настойчиво предлагать летчикам сигареты с анашой. Потом спросили прямо:
       — Зачем привезли афганскую женщину с собой?
       Чтобы не тормозить разгрузку, я вышла из салона и метнулась за шасси.
       — Чей сумка? – моим красным рюкзачком американского производства тряс бородатый моджахед.
       У меня в рюкзаке не было оружия, наркотиков, легко воспламеняющихся веществ и индийских фильмов, запрещенных в Афганистане. Но там, прямо сверху, лежали две банки консервов с крупной надписью: «Свиная тушенка». Конечно, это советское детство, но как объяснить?
       За спиной грохнуло – американские саперы взорвали очередную мину. Моджахед, как ребенок, засмотрелся на красивой формы пыльный гриб и отставил мой рюкзак.
       Подъехал начальник гуманитарной миссии МЧС России в Афганистане Валерий Александрович Востротин. У него такие же кривоватые ноги, как у американца, и такая же походка враскачку.
       Можно было броситься ему на грудь, но от Востротина не веяло американской уверенностью. Он нервничал. Сразу сказал, что из всех журналистов возьмет под российскую охрану только бабу. Меня погрузили в машину и уехали, бросив ребят на пыльной баграмской взлетной полосе. Так эмчээсовцы не поступали даже в Чечне, но винить их трудно. Колоссально сместились координаты. У Востротина теперь с одной стороны — друзья-афганцы, с другой – коллеги-американцы. Подходящая компания для – задумайтесь на минутку — Героя Советского Союза? Между прочим, Звезду Саныч получил именно за Афган…
       
       ОН
       На дороге Баграм — Кабул вместо оборванных первогодков откуда-нибудь из-под Ярославля мы встречали американцев в ладно пригнанном пустынном камуфляже и модных солнцезащитных очках. Они раскатывали на мини-джипах, как по полю для гольфа, фотографировались с сотрудниками МЧС, жили в некогда советских казармах и ходили по городу Баграм в гражданке, но с «М-16» за плечами.
       А длинный негр в национальной афганской шапке-пакуле помахал нам рукой на прощание.
       Баграм полуразрушен. Вдоль дороги то тут, то там — разбитая техника советских времен. На переправе танк «Т-52» — в хорошем состоянии, но приспособленный местными жителями под склад чего-то съестного.
       На обочину съезжать было нельзя, о чем еще раз напомнил Востротин. В подтверждение опасений нам показали огромную воронку с полуопаленной шапкой-пакуль на самом дне и огороженные неразорвавшимися снарядами предполагаемые минные поля. А аккомпанементом тому — взрывы неподалеку от взлетки аэропорта Баграм — американцы уничтожали то, что скопилось за многие годы войны. (Людей с тяпками на огородах я заметил, только когда возвращался обратно.)
       Блокпосты — и афганские, и американские — пропускали наши «КамАЗы» беспрекословно. И до Кабула мы добрались затемно.
       Вспоминая Грозный, пытался увидеть следы разрушений. Не увидел — и удивился.
       Вообще-то разрушений в городе немного — основательно пострадала лишь южная часть Кабула. Остальное — следы действительно точечных попаданий американских ракет, которые с гордостью и пиететом демонстрируют приезжим сами афганцы.
       Да, еще улица имени «Победы над англичанами» разрушена полностью. Эта победа — национальная гордость, что не помешало в ходе гражданской войны разрушить на этой улице все постройки. (Кстати, о победе над СССР афганцы стараются в принципе не говорить.)
       ...Таксист спросил: «You are from?» Пришлось осторожно говорить правду: из России, — ожидая любой реакции. Но не этой... В ответ бородатое лицо расплылось в улыбке: «Шурави!»
       Через два дня и сам поймал себя на «предательской» мысли, что слово «моджахед» теперь почему-то для меня опознавательный знак своего в отличие от понятия «талиб», неведомого в те времена, когда меня учили стрелять из гаубиц и минометов в горных условиях. Стрелять по моджахедам...
       С моджахедами мы за эту поездку встречались часто: брали интервью у главных полевых командиров, слушали жалобы на нехватку оружия от командиров рангом ниже, пили водку и местный бренди (50 долларов за бутылку) с рядовыми. И человек с автоматом, одетый в национальные одежды, почему-то уже не отождествлялся с отрицательными героями кинофильмов об афганской войне.
       ...Автомобильная пробка в Кабуле казалась верхом сюрреализма. Она вся была желто-белой, поскольку состояла из сотен такси с салонами, украшенными коврами и цветами. Между такси (японские с правым рулем, «Жигули», «Волги», «Москвичи», очень старые «Волги» и «Москвичи» и даже одна «Победа») сновали велосипедисты с детскими сиренами на рулях, тихонько пробирались ишаки, семенили женщины в паранджах, мужики и дети катили на тележках какой-то скарб, тащились раскрашенные фресками грузовики. И все звенело, шумело, говорило, кричало.
       А над этим столпотворением возвышались гаишники, свистевшие бестолково и вразнобой. Они были не такими толстыми, как в России, но, как и в Грозном, оказались первыми ласточками государственной власти. Как только ушли талибы, на перекрестках под деревянными зонтиками появились именно они.
       Это потом уже появились другие признаки мирной жизни: зазвучала музыка, которую запрещали талибы, открылись кинотеатры. И первым фильмом, который через много лет посмотрели кабульцы, стала лента о похоронах Ахмад-шаха Масуда — погибшего лидера Северного альянса, чьими портретами увешан весь город.
       ...На тротуарах — нескончаемые торговые ряды: оранжевая улица цитрусовых, красная улица ковров... Такое впечатление, что половина города торгует, а половина — покупает, чтобы снова продать.
       Нет, есть еще одна часть населения — охранники, что толпятся кучками у любого учреждения: старики в еще королевской форме, которую надели только после ухода талибов — как символ возвращающегося прошлого; солидные моджахеды и подростки с «калашами» и намеком на бороду, окружавшие плотным кольцом любого иностранца, дабы попрактиковаться в английском.
       Обе эти части — и продавцы, и моджахеды — воплощали укоренившееся в веках представление: афганский мужчина может только торговать и воевать — третьего не дано.
       Для мужчин — да. Но третье — данность. Она дается нам в виде старух в дырявых и грязных паранджах-бурках или оборванных пацанов с экземой и лишаями на лицах, которые постоянно теребят тебя за рукав и просят «бакшиш». Либо — в виде малолетнего чистильщика обуви, который руками пытается стереть пыль с твоих ботинок. Эта данность в виде худых девчонок собирает маленькие палочки и мусор — местный хворост, чтобы обогреть холодное жилище. И первая фраза, которую запоминает любой иностранец: «Буру бача». Что означает: «Парень, пошел отсюда». И они уходят, шепча обиженно: «Буру, буру...»
       
       ОНА
       Утром состоялось открытие российского госпиталя МЧС. Официальная часть прошла удачно, если не считать детской обиды одного нашего русского генерала. Он сказал, что если бы госпиталь открыли американцы, то тут были бы Раббани, Фахим и черт-те кто еще.
       — Вот ты сама увидишь, ни одно иностранное телевидение не покажет наш госпиталь. Вот увидишь! – кипятился генерал.
       — Почему?
       — По сведениям нашей разведки, в Афганистане уже десять тысяч американских спецназовцев! Десять тысяч! А мы сюда гуманитарку и врачей шлем!
       — А что надо? – наивно поинтересовалась я.
       — О-ру-жи-е! Моджахеды хотят воевать только нашим оружием, на фиг им американское, которое от этой грязи сломается — и куда его? Мы сейчас реально можем загнать им партию на 45 миллионов!
       — Чего? Долларов? – неосторожно уточнила.
       Тут мой генерал вздрогнул.
       — А вам идет этот шарфик, – вдруг перешел он на «вы».
       
       ОН
       А министр обороны Исламской Республики Афганистан Фахим сообщил нам, ни капельки не секретничая, что заявка на российское вооружение уже ушла в Москву. Остались лишь мелкие согласования.
       
       ОНА
       Мой генерал, как оказалось, плохой прогнозист. Американская телекомпания Си-би-эс установила спутниковую тарелку в российском госпитале и целых полтора часа в прямом эфире показывала лежащую на операционном столе афганскую девочку, которую сбила машина. Было подозрение на разрыв селезенки, но, к счастью, ребенок отделался только ушибом.
       Весь западный мир увидел наших врачей. Наши телевизионщики потом дулись и требовали от главврача Ирины Александровны Назаровой новых операций и тяжелых больных. Это чтобы попасть в вечерний прайм-тайм…
        Ирина Александровна Назарова смеялась:
       — Да надо было снимать, как девчонку в больнице местной устраивали. Привезли, а там вместо коек – клеенчатые кушетки. Ни матрацев, ни подушек. Спрашиваем, куда больную класть. Нам показывают на кушетку, где уже два ребенка, один на корточках, другой стонет, отвернувшись к стенке. Положили. Подходит врач, р-р-раз — поставил ногу на кушетку и пишет на коленке рецепт. Представляешь, ногу в грязном ботинке?
       По большому счету Ирина Александровна констатирует факт. Ее трудно удивить, разжалобить, испугать. В прошлом — землетрясения в Турции, Индии и Нефтегорске, Чечня первая и вторая. Мы познакомились в Видяево.
       — Слушай, а где здесь можно паранджу купить? – спрашивает она серьезно.
       
       ОН
       В руководстве Афганистана собрались очень разные люди. Европейского вида министр иностранных дел доктор Абдулла, что встречал нас в приемной, уставленной барочной мебелью, резко контрастировал с типичным моджахедом — министром обороны и преемником Ахмад-шаха Масуда — Мухаммадом Фахимом.
       Фахим беседовал с нами в бывшем здании госбезопасности.
       В кабинете секретаря стоял термос с чаем, к которому могли приобщиться все желающие. Но мы не успели. Нас пригласили в огромный кабинет, отделанный под ампир, с печкой-буржуйкой, раскрашенной под изразцы, и с телефоном-вертушкой, оставшимся еще от советских времен, — только герб был отодран. И потому нас ни капельки не удивило, что министр подчеркнул: первое свое интервью после назначения на пост он дает именно нам — россиянам.
       Этих разных министров, помимо принадлежности к Северному альянсу, объединяли два обстоятельства. Во-первых, дипломатичные слова о признательности России. (Абдулла вскоре подтвердил их поездкой на переговоры с нашим министром обороны, а Фахим — готовностью принять наших военных спецов, впрочем, как и всех остальных, буде предложено.)
       А во-вторых, молчание по поводу продолжающихся боевых действий. Только Фахим сказал что-то короткое о переговорах между талибами и старейшинами под Кандагаром. Просто в то время, когда мы посещали Кабул, всех лидеров Северного альянса больше волновал вопрос собственной власти, чем что-либо иное.
       Новая власть, пока ею не ставшая, замерла в ожидании решений Боннской конференции, а затем — в ожидании приезда нового премьер-министра. Потом обсуждала «возмутительные фразы» генерала Дустума по поводу нового правительства и возможную реакцию президента Раббани на то, что он фактически уже не глава государства.
       Группы людей сидели в приемных с утра до самого вечера и обсуждали, обсуждали и обсуждали. Все они — бывшие полевые командиры и бойцы-моджахеды — просто не знали, что и как им делать теперь, в относительно мирное время. Как руководить страной и что для этого руководства необходимо.
       В министерстве обороны мы наблюдали за огромным количеством джипов, на которых приезжали и уезжали какие-то большие военачальники. (Казалось, что в армии Северного альянса все в чине не ниже полковника.) В здании было холодно. Пустой «пост номер один» — знамени в стеклянном шкафу не было и постамент уже давно надежно укрылся пылью. Ковры, как в нашем Генштабе, и охрана, охрана, охрана — за окном, затянутым полиэтиленом.
       Неожиданно наступила тишина. В дверях появилась женщина — без паранджи (что пока редкость), перед которой склонялись в поклоне все эти полковники и генералы, что почти невозможно в Афганистане. Она была в возрасте, но красива. И еще: уверена в себе. «Генерал Сухейла»,— прошелестел шепот.
       Сухейла — единственная женщина-генерал, одна из двух представительниц слабого пола, ставшая членом нового кабинета министров. Родственница бывшего короля, главный хирург республики, член правительства еще при Наджибулле, в молодости — подруга всех местных президентов, которая, несмотря на такой послужной список, при талибах из страны решила не уезжать. И теперь именно с ней связывают надежды на возрождение и преемственность власти.
       В здании военной разведки все происходило так же, как и в военном ведомстве, — те же люди, сидящие без видимой цели, тот же холод, та же многочисленная вооруженная охрана, джипы у входа и туалет на улице — потому что талибы запретили общественные уборные.
       Но атмосфера эта менялась на глазах — после того, как стал известен состав нового кабинета министров. И вторыми — после гаишников — себя обозначили бюрократы. Теперь мы уже не могли войти в те двери, которые открывали без стука еще вчера. Становление государства происходило на наших глазах...
       Все отчетливее в коридорах власти стали различимы молодые люди в европейских одеждах, сменившие моджахедов, — как правило, пешаварцев-масудовцев, так уверенно еще вчера чувствовавших себя в городе, взятом ими без единого выстрела. Власть их теперь казалась временной, хотя бы потому, что в Кабуле пешаварцев не любят. И наш водитель, не бравший никогда лишних денег, пуштун по национальности, был вынужден очень часто извиняться за поведение своих соплеменников, которое, впрочем, становилось все тише и тише.
       Все говорило о том, что в ближайшее время к власти в Афганистане придут совсем иные люди.
       
       ОНА
       Паранджу, вернее бурку – легкое покрывало с сеткой для глаз, мы поехали покупать на обычный кабульский базар. Правда, если учесть, что весь Кабул – базар, то мы конкретно поехали на окраину. Наш шофер сказал, что покупать для русской журналистки паранджу в центре города не то чтобы опасно, но лучше — где меньше народу. Что он подразумевал под опасностью, мы поняли позже.
       Ехали долго. Наконец в одном из торговых контейнеров увидели ярко-голубые тряпки, сильно смахивающие на кухонные занавесочки.
       — Господи! – вздохнула я. – Наконец-то стану невидимкой!
       Два дня, проведенные в Кабуле, сложно сказались на моей психике. Я была как загнанный зверек, которого если и не могут съесть, но указать пальцем, пощупать, окружить и рассматривать до посинения могут все. И чем больше я прикрывала лицо душным шерстяным палантином, тем больше на меня глазели.
       Удивительно, но иностранные журналистки – американки, англичанки, китаянки, польки, даже француженки! — вообще не вызывали интереса. Хотя ходили они в брюках и без платка на голове. Местные мужчины смотрели как бы мимо них, как будто они и не женщины вовсе.
       Мы вчетвером (трое мужиков и я) зашли в контейнер, чтобы примерить бурку. Судя по гулу за спиной, на базаре прекратилась торговля. Все собрались у входа в ларек и смотрели, как я подбираю под рост гофрированное шелковое покрывало. (Кстати, на цвет бурки такая же мода, как у нас – на костюмы и платья. Сейчас в моде – небесно-голубой, лазурный, аквамариновый. Отдельно висят белые. Это для вдов.)
       — Ну как? – попыталась я рассмотреть что-либо через сеточку.
       — Давай быстрей, а то сейчас нам тут свадьбу сыграют! – поторопили меня мужчины. — Слышишь, тебя тут все уже поздравляют. Спрашивают, кто из нас муж.
       В Афганистане действительно есть традиция: женщине покупают первую паранджу, когда она выходит замуж. Принимать поздравления всего кабульского базара как-то не хотелось, я задрала полы бурки и мы все вместе побежали через толпу к машине.
       В центре, у отеля «Плаза», мужчины пошли покупать пакули – шапки, похожие на блин. Мне было приказано сидеть в машине.
       Я уже привыкла смотреть на мир через сеточку бурки. Запад, по-моему, воспринимает восточный постулат о значении женщины несколько однозначно. Женщина – не человек. Фу, какая банальность. Бурка – это кожа, защитный покров хотя бы и от пыли. Она здесь особенно противна, потому что глотаешь на пустой желудок. Бурка — это миф, ничего общего с реальным бесправием не имеющий. Кроме всего прочего, бурка – это традиция. Нет, кто-то из женщин ее, конечно, демонстративно сбросит. Вы что, полагаете, в Афганистане нет места феминисткам?..
       На углу проходила странная сцена, похожая на митинг. Кучка возбужденных женщин. Машут кулачками небу и улыбчивым кабульским моджахедам. Одновременно срывают бурки с себя и друг с друга.
       Я заметила, что они не бросали паранджу на землю, а аккуратно складывали и держали в руках. Что-то не вязалось в явно санкционированном митинге протеста против бурки. Я подошла ближе, переживая, что не понимаю ни слова на дари. Подоспели журналисты, местные, потому что с допотопной камерой. Митинг приобретал организованность. Женщины по очереди говорили в камеру, потом надевали бурку и терпеливо ждали своих соратниц. Мне тоже сунули в лицо микрофон. Я молчала, потому что не хотелось дискредитировать эту акцию. Ведь в отличие от них (потом я выяснила, что это наиболее активные представительницы тайного женского союза «За свободу женщин Афганистана») я, в принципе свободная западная тетка, НАДЕЛА паранджу.
       Митинг быстро закончился. Я пошла назад, уступая дорогу мужикам совсем как настоящая афганская женщина. Коллеги стояли у машины с растерянными конфузливыми лицами. Кто-то из них, очевидно, попытался приоткрыть у местной Гюльчатай личико в поисках меня.
       Они тут же запихнули меня в машину и…
       Я больше не носила бурку в Кабуле... Предупреждал же наш шофер!.. Несколько афганцев решили, что русские мужчины увозят афганскую женщину. Тут же весь базар облапал нашу машину, начал стучать в окна и не давал тронуться с места. Потом они начали нас раскачивать, и улыбки исчезли. Они не верили шоферу, что я — русская. Мне пришлось сдернуть с себя покрывало...
       
       ОН
       В знаменитых садах, расположенных по-над городом, откуда открывается вид ночного Кабула, нашим проводникам предложили сделку: «Вы уезжайте, а с журналистами мы разберемся сами».
       Уже настало время комендантского часа, и потому угроза эта воспринялась бы нами очень серьезно, если бы мы только понимали дари. Мы любовались городом, пока наш проводник по ночной афганской столице, бывший полевой командир моджахедов, учившийся когда-то в советском военном училище, а теперь — начальник уголовного розыска одного из районов Кабула — экспрессивно объяснялся с вооруженными людьми.
       Это только потом он нам все рассказал, с гордостью процитировав свой ответ, достойный грозненского боевика: «За мной столько-то тысяч земляков — попробуй тронь». Он смеялся, нам пугаться было уже поздно, и мы с удовольствием ели шашлык и пили свежесделанный морковный сок за его счет. А потом были водка и поездка по городу, опутанному патрулями. Они клацали затворами, когда наш провожатый, пытавшийся доказать свою значимость, проскакивал мимо, не сообщая пароль.
       В это время суток по улицам разъезжают только они — новые местные власти — и устанавливают де-факто новые порядки — пока военного времени. Так приключилось и в этот раз, когда за халявной едой к палатке шашлычника приехали три патруля: армейский во главе с каким-то очень большим генералом; наш — угро; и то, что мы в Москве назвали бы ППС. Закончилось мирно, шашлычник всем отдал товар по дешевке. Правда, рядом стояла еще одна машина — джип без номеров. Его обладатели не знали ночного пароля, но он им был и не нужен, поскольку никто уточнять его не собирался. В джипе сидели очень богатые люди. И очень по кабульским да и по каким-нибудь колумбийским меркам — авторитетные. И может быть, в этом контексте наивно звучат предположения о том, что новая власть покончит с наркоторговлей и не допустит коррупции. При талибах наркотиками торговали, но воровать не решались.
       ...Старенькая рация тарахтела беспрестанно, и в итоге, подчиняясь ее зову, мы заехали в отделение — полузаброшенное здание с погасшей печкой и тусклым освещением. За абсолютно пустым столом сидел начальник — он когда-то воевал с СССР под Джелалабадом.
       — Мы в свое время считали границы на севере щитом, — сообщил он нам.
       А потом жаловался на нехватку оружия, говорил о том, что милиция нищая, что каждый день в городе ловят спрятавшихся арабов и воинов «Талибана». Что есть и чеченские семьи, правда, самих чеченцев никто никогда не видел. И где-то ближе к концу, когда устал от наших настойчивых расспросов по поводу русских и американцев, сурово сказал: «Нам нужны всё и все».
       
       ОНА
       Если в афганской семье одновременно болеют мужчина и женщина, то лекарства покупают только для мужчины. Это не просто элементарная бедность. Средняя продолжительность жизни афганских женщин – 47 лет. По приблизительным подсчетам международных гуманитарных организаций («Врачи без границ», Красный Крест и проч.) женщин в стране в три раза меньше. Демографы в числе прочего склонны объяснять даже непрекращающиеся в стране войны именно этой нехваткой. Еще этим объясняется гомосексуализм. А то, что женщин мало, тоже объясняется. Эта уже такая народная примета: во время тяжелых войн мальчиков рождается больше. Так было у нас в Великую Отечественную, например.
       В Кабуле пока ни в одной больнице не разрешили мужчинам-врачам лечить женщин. А вот в центральной больнице Талукана никакого разрешения не потребовалось.
       Главный врач Кабир был на своем рабочем месте уже на следующий день после ухода талибов из города. Два года он скрывался в Фархаре, потому что посмел возразить талибскому директору больницы мулле Садеку. За его голову назначили награду.
       От Фархара до Талукана – 14 часов езды, он два дня трясся на своем ишаке, чтобы вовремя выйти на работу. Для него это было принципиально, в восемь часов утра он уже осматривал беременную женщину. В 11.00 сделал ей кесарево.
       Я спросила, почему он не остался при талибах, — все-таки зарплата пятнадцать долларов. Неплохие деньги в нищем Афганистане.
       — Я учился на хирурга у вас в Союзе. Вы в это время с нами воевали. Убили моих родителей и сестру. А я стал хорошим врачом. Вернулся и лечил. Детей, женщин, стариков. Я не оперирую только солдат. Всегда отказываюсь. Их лечат другие врачи, хотя я считаюсь лучшим хирургом в городе. Но если я вылечу раненого солдата, он пойдет и убьет ребенка, которого я тоже вылечил. У войны есть только один доктор – Аллах. Я же лечу детей, женщин, стариков.
       Кабиру неприятно об этом рассказывать. Мне – слушать.
       — При талибах сделали больницу военным госпиталем. Мирные жители должны были ходить к мулле Садеку и выпрашивать разрешение на лечение. Отцу моего друга нужно было срочно вырезать аппендицит. Ему отказали. Я пошел к Садеку, тот пригрозил тюрьмой. Я прооперировал старика дома, поздно ночью. Через несколько дней швы воспалились, он умер. Но об этом я потом узнал… Той же ночью я ушел из города…
       Какие эмоции вызывает у западного человека врач, принципиально нарушающий клятву Гиппократа? Уверяю вас, для своих Кабир тоже чужой. Он не говорит об этом, но это видно. Он так себя держит: не испуганно, а как бы параллельно окружающей действительности. Веселой, печальной, дикой, трогательной, опасной действительности Афганистана.
       

       наши спецкоры, Баграм — Кабул — Москва

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera