Сюжеты

ЛОЖЬ НЕ ПРОЙДЕТ ЧЕРЕЗ ФИЛЬТР ВРЕМЕНИ

Этот материал вышел в № 91 от 17 Декабря 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Урок по «Хаджи-Мурату», который дети усвоили лучше взрослых После первого штурма Самашек в апреле 1995 года единственное, что я могла сделать, — это начать читать «Хаджи-Мурата» Льва Толстого. Уже тогда я знала, что в свой отпуск...


Урок по «Хаджи-Мурату», который дети усвоили лучше взрослых
       

 
       После первого штурма Самашек в апреле 1995 года единственное, что я могла сделать, — это начать читать «Хаджи-Мурата» Льва Толстого. Уже тогда я знала, что в свой отпуск непременно поеду туда. И 6 сентября я сидела в разрушенном здании самашкинской школы на уроке и слушала рассказы детей об их военном житье-бытье.
       Повесть Толстого сращивалась с детскими исповедями какой-то непостижимой страшной силой. С тех самых пор страницы «Хаджи-Мурата» не существовали для меня отдельно от того, что я видела и слышала на дорогах войны.
       Когда в своем классе новосибирской школы я начала изучать повесть, весь груз чеченских переживаний вошел в мои уроки. Но, странное дело, я постоянно чувствовала некое глухое сопротивление моим попыткам связать книгу с жизнью. То, что для меня было естественной связью, для детей оказалось искусственным и фальшивым.
       Я так и не поняла природу моего педагогического поражения, но мысль о том, что жизнь идет своими путями, а искусство, даже великое, слабо касается нашего сокровенного бытия, ввергла меня в отчаяние.
       …Со своими новыми тринадцатилетними учениками я договорилась жестко: не будем выходить за пределы книги. Сделаем попытку изучить «Хаджи-Мурата» без всяких апелляций к действительности. Более того, я отказалась от самого изучения: пусть каждый самостоятельно прочитает книгу и попытается сделать свои открытия, если таковые состоятся.
       Учебный год подходил к концу. В последний день занятий, 30 мая, ученики выходили к доске. Определяли свою тему. Рисовали бесконечные схемы, мучительно пытаясь сделать видимым то, что таилось за словом.
       Случилось неожиданное: какими-то неведомыми для меня путями книга смыкалась с той самой жизнью, которой каждый из нас живет, с ее больным нервом — кавказской войной.
       Я узнавала об этой связи по редким детским репликам, которые так бередили душу мою:
       «И сейчас, наверное, по Чечне ходит Хаджи-Мурат, пытаясь спасти свою семью». «Войны берут и уничтожают нас». «Если в Чечне есть соловьи, значит, там есть и Хаджи-Мурат».
       Стало предельно ясно: связь слова писателя с бытием нельзя продекларировать. Тайная жизнь слова вершится в молчании. Она есть сугубо внутренний акт и сродни, как бы сказал Бахтин, поступку.
       Эти нехитрые детские речи я и воспринимаю как личностный самостоятельный ПОСТУПОК.
       
       «Свое» и «чужое»
       Катя Ткач и Оля Ситник: Мы для себя определили тему так: «Свое» и «чужое» в «Хаджи-Мурате». Нам показалось интересным, как Толстой проводит эти границы, как эти границы меняются. Но самое удивительное в том, как «свое» и «чужое» меняются местами. Как «чужой» Хаджи-Мурат становится своим и как «свои» — Николай, Воронцов — оказываются чужими. Иногда Толстой говорит о русском как о чужом. Нам было любопытно проследить, где же эти два понятия теряют свои границы, сливаясь в одном.
       И мы решили провести эксперимент: выбираем любую главу и проверяем свои версии. Наугад открыли X главу. Вы не представляете, что мы там нашли… Там есть все…Итак, перед нами три человека: переводчик, Хаджи-Мурат и Воронцов.
       Переводчик русский. Ситуация такая: переводчик говорит с Хаджи-Муратом по-чеченски. Хаджи-Мурат отвечает неохотно. Потом встречаются Хаджи-Мурат и Воронцов. Переводчик исчезает. Он оказывается ненужным. Возникает другой язык: «Глаза этих двух людей, встретившись, говорили друг другу многое, невыразимое словами, и уж совсем не то, что говорил переводчик». Вот мы и решили, что именно этот язык, который не передается словами, он и выстраивает вертикаль, которая восходит к тому, что мы называем человеком уже без определения национальности.
       Учитель: А кто выстраивает эту вертикаль?
       Ольга: Хаджи-Мурат. Но ведь и Воронцов поднимается до этого уровня. «Воронцов понимал это» — сказано в тексте. Другое дело, что он говорил прямо противоположное тому, что понял, всматриваясь в Хаджи-Мурата.
       Учитель: Интересно, почему же Воронцов не удержался на этом уровне?
       Юля Шур: А он был уверен в своей значительности, был уверен в успехе войны.
       Учитель: Я вас правильно поняла? Вы говорите о молчании в «Хаджи-Мурате». Ах, какую роль это молчание будет играть в «Войне и мире»…
       Ольга: Помните, когда умирает Петруха Авдеев, то самое важное тоже происходит в молчании. «Глаза его были направлены на больных и фельдшера, но он как будто не видел их, а видел что-то другое, очень удивлявшее его».
       Учитель: А вот мне интересно: неужели Толстой, владевший магией слова, не мог расшифровать это «что-то другое».
       Юля Шур (с силой): Эльвира Николаевна, но ведь это «что-то» не только Петруха не знает. Этого не знает никто. И даже Толстой. Мы и подавно. Мне показалось страшным не то, что человек умирает, а что у него жизнь отобрали. Эта непрожитая жизнь, дела, которые он недоделал, никак не мирились со смертью.
       Ольга Ситник: Если уж продолжить линию Петрухи, то домой пошло сообщение, что он умер за «Веру, Отечество и Царя», но мы-то знаем, как крестился царь, какова его была вера и о чем он думал во время молитвы.
       Боря Будилкин: Я вообще пришел к такому выводу, что очень часто, когда говорят о благе Отечества, на самом деле имеют в виду интересы какой-то группы людей.
       Илья Бережной: Страшно… Представим себе весы. На одной чаше — отечество, царь, вера, на другой — всего-навсего один солдат. Допустим, Петруха Авдеев. Ясно, что перетянет. Но ведь жизнь Петрухи — единственная и неповторимая. Другой жизни у него не будет. И как тогда…
       
       Божий замысел
       Денис Тепляков: Повесть названа одним именем, а мы прочитали ее как судьбу человека. Интересно, почему имя стоит в заглавии?
       Учитель: О! Имя — это все! Помните, как мы с вами пытались отыскать имя мцыри? Да и вся поэма — это фактически поиски своего имени.
       Денис Тепляков: А можно прочитать судьбу Хаджи-Мурата как судьбу всего чеченского народа?
       Яша Вебер: Почему нельзя? Можно. Семья — это дух мира. Это то, с чего начинается человек. Я воспринимаю «Хаджи-Мурата» как завещание Толстого. Мне кажется, что мы должны пытаться разгадать каждую метафору, которая есть в тексте.
       Например. Вот Хаджи-Мурат собирается совершить омовение. Держит кувшин в руке. Из него льется вода. Хаджи-Мурат это видит и ни одним движением руки не останавливает течение воды.
       Что это? А он понимает, что уже изменить ситуацию нельзя. Он ее может только взорвать ценой своей смерти.
       Вообще я хочу сказать, что Хаджи-Мурат был маленькой частью большого механизма, который я бы назвал «замысел Бога». Хаджи-Мурат точно осознает безвыходность своего положения. Когда попытался создать свой механизм, то понял, что он его сметет и раздавит. Все замедления и молчания в тексте — это чистая безысходность.
       Я, конечно, понимаю, что сейчас скажу глупость, но я попытался прочертить линии жизни Хаджи-Мурата и Холдена из «Над пропастью во ржи». Различий много: и возраст, и ситуация. Но есть общее: желание нас предупредить. Изменить они ничего не могут, но предупредить…
       Для того они и пришли в этот мир. Но мы к их приходу не готовы.
       Давид Гветадзе: Нет, я не согласен. Хаджи-Мурат при всей своей несвободе самый свободный человек. (Идет к доске, чертит схемы.) Вот чаши весов: на них, как гири, Николай и Шамиль. Они-то как раз и не свободны, потому что существуют для уравновешивания ситуации. А Хаджи-Мурат может свободно передвигаться.
       Катя Ткач: Ничего себе «свободно передвигаться»: он зажат между Николаем и Шамилем. Они — как два жернова. Хаджи-Мурат только ценой смерти может выйти из этой ситуации.
       Лида Павлова: Я вот почему-то подумала, что где-то сейчас по Чечне бродит не один Хаджи-Мурат…
       Катя Ткач: Вы заметили, что Толстой не затрагивает вопросов веры. Он сам в точке пересечения двух наций. Он точно обозначил место для своего существа.
       Яша Вебер: Знаете, в чем сила «Хаджи-Мурата»? Прав тот, кто первый вырвется. Кто первый остановится.
       
       Хаджи-Мурат и соловьи
       Лида Павлова, Дарья Сорокина: Очень часто у Толстого неживое ведет себя как человек, а человек превращается в неодушевленное. Вот во второй главе звезды бегут по макушкам деревьев. Они словно живые. А потом мы прочитаем про цепь стрелков, которая рассыпалась. Живое превращается в механическое.
       Лида Павлова: …Часто люди ведут себя, как марионетки, которыми кто-то управляет. Мы, люди, часто забываем, кто мы.
       Иногда человек рядится в чужие одежды, полагая, что что-то понял в другом народе. Вот, например, Бутлер, завел себе бешмет, ноговицы, черкеску. «Ему казалось, что он сам горец и что живет такой же, как и эти люди, жизнью». Но чисто внешняя жизнь — это жизнь мертвых.
       Давид Гветадзе: Я хотел бы поговорить о внешней жизни вышестоящих. Вся сила Николая во внешних проявлениях. И в самообмане. Как он ни считал себя стратегом, все-таки в глубине души он иногда понимал, что никакими стратегическими способностями он не обладал. От этого у него портилось настроение, и он интуитивно искал того, кто рассеет все его сомнения. И вот тут-то было все в порядке! Окружающие царя люди как будто только и существовали для того, чтобы поддерживать самообман Николая. Ему все льстили: «План, составленный вашим величеством, начинает приносить свои плоды»…
       Учитель: А ты находишь в облике Шамиля, его поведении что-нибудь, что бы напоминало Николая?
       Гветадзе: Очень многое. Та же маска. Те же заискивающие лакеи. Брюзга на лице, когда ему надо заниматься решением людских судеб: они его раздражают.
       Егор Редькин: Но есть большое отличие: у Шамиля была личная храбрость, чего не было у Николая. Он готов был ринуться в любой бой. И я не знаю, можно ли считать борьбу народа за свою свободу маской?
       Наташа Латкина и Наташа Овчинникова: Нам было интересно найти в тексте свидетельства вечной жизни Хаджи-Мурата. Мы проследили за жизнью соловьев и жизнью Хаджи-Мурата. Очень многие действия Хаджи-Мурата сопровождаются соловьиным пением. Хаджи-Мурата убивают. Когда идет стрельба, пение соловьев прекращается. Хаджи-Мурат убит. Соловьи опять защелкали. В тексте сказано: «Сперва один близко и потом другие на дальнем конце». Вот мы и подумали, что бы это означало — «на дальнем конце»? Мы думаем, что это не только пространственная деталь, но и временная. На дальнем — это продвинутость во времени… Хаджи-Мурат жив.
       Лена Казаржевская: Если сейчас в Чечне есть соловьи, значит, там есть и Хаджи-Мурат.
       Костя Темкин: Если уже девочки заговорили о соловьях, я хотел бы отметить, что в Хаджи-Мурате есть десятки миров, связанных с человеком: человек и птицы, человек и цветы, человек и земля, человек и небо. Война, по Толстому, — это нарушение этих естественных связей. Но мне показалось, что после смерти Хаджи-Мурата эти связи восстанавливаются.
       Боря Будилкин: А вот и нет! Я подумал, что разрушенное войной не подлежит восстановленяю. Убивают людей. С ними уходят их культура, их быт. То, что возникает потом, это уже другое. То, что разрушено, умерло. Звено, соединяющее прошлое с будущим, выбивается навсегда. Если есть несколько миров связи природы с человеком, то и войн в повести несколько: война внутри человека, война между людьми, государствами, нациями.
       Душа Хаджи-Мурата сопротивлялась в борьбе с неверным. Хотел жить своей самостоятельной, частной жизнью. Ушел и от царя, и от Шамиля. Хотел спасти свою душу.
       Юлия Шур: Кстати, Хаджи-Мурат к этому пришел не сразу. Было бы интересно проследить, как он меняется. Мы ведь знаем Хаджи-Мурата, уверенного в себе, в своих успехах воина. Вы заметили, что он становится жестче, когда пытается сделать свой выбор.
       Илья Бережной (перебивает, говорит очень нервно): Мы все произошли от одного Адама и Евы. Для Бога национальности нет. Хаджи-Мурат родился, чтобы отстоять свою семью, свой дом. Его убили. И что? Толстой говорит в конце: «Это мне напомнило цветок»… Раз напомнило, значит, все-таки забыли. Это ужасно. Убили и забыли.
       Давид Гветадзе: Нет, не забыли. Хаджи-Мурат слышит песню о Гамзате. Она передается из поколения в поколение. О Хаджи-Мурате тоже будут слагать песни, легенды. Как же его забудут.
       Миша Казарновский: …репей сорвали, но корень-то остался, тело убили, а душа осталась жить.
       Юлия Шур: Хочу вернуться к песням. То, что откладывалось в песнях, и есть правда жизни.
       Давид Гветадзе: Ложь невечна. Ложь через фильтр времени не пройдет. Правда остается.
       
       Откровение
       Аня Гунькина: Эльвира Николаевна любит разговор Лорис-Меликова с Хаджи-Муратом. В нем говорится, что Хаджи-Мурат начал думать о газавате.
       Я решила проследить за глаголом «думать» по всему тексту и знаете, к какому выводу пришла? В жизни Хаджи-Мурата наступил момент, я назову его кульминационным, когда глаголы «думал» и «решал» поменялись местами. На этот раз Хаджи-Мурат думал решительно, сказано в XXII главе. Вот здесь и наступил пик судьбы Хаджи-Мурата. Все! Отныне ни в одной главе слова «думать» мы не встретим. С этой минуты колебаниям Хаджи-Мурата пришел конец. В тексте сказано, что он знал, что думал в последний раз.
       Учитель: Аня, Хаджи-Мурат осуществил выбор?
       Аня: Нет, выбора-то и не было. Ему что-то открылось.
       Женя Крутасов: Это все очень интересно, но мне кажется, путь Хаджи-Мурата определился в тот момент, когда он вспомнил песню матери. Исток всего — дом и мать.
       Гриша Лощенков: А я думаю, что судьба Хаджи-Мурата решилась уже в III главе, когда он не стал вещью ни для Шамиля, ни для Николая. Теперь у него был один враг — покорность. С ним он и сражался. И никакие царские погремушки его не прельщали.
       Егор Родькин (выходит к доске. Чертит схему столкновения чеченцев с русскими): Я себе задал вопрос: почему в тексте почти нет дат? Ведь хронология событий Толстому была известна. Мне показалось, что за отсутствием дат скрывается мысль Толстого: мы не знаем временных границ этих столкновений. Механизм вражды заложен так далеко, что все напоминает спящий вулкан. Вот появится Шамиль, и ситуация взорвется. Потом кто-то еще появится, и так будет вечно. Война может случиться в любой момент.
       Давид Гветадзе: Толстой не дает нам легких путей. Мы многое должны осознать сами.
       
       Ненависть
       Юра Денисенко: «О ненависти к русским никто не говорил. Чувство, которое испытывали все чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми и такое отвращение, гадливость и недоумение перед нелепой жестокостью этих существ, что желание истребления их, как желание истребления крыс, ядовитых пауков и волков, было таким же естественным чувством, как чувство самосохранения».
       (Юра без всяких предисловий прочитал отрывок из XVII главы — эпизод посещения Хаджи-Муратом аула, разоренного набегом. В классе установилась та редкая тишина, которой учитель всегда боится. Вот сейчас возникнет нечто, на что ты, учитель, ответить не сумеешь. Но Юра сам задал вопрос и сам на него ответил.)
       Эльвира Николаевна, я правильно понял Толстого? Уничтожение русских для чеченцев стало единственным способом собственного выживания. И этот способ естественный? Еще: нельзя менять природу народа?
       Давид Гветадзе: Раз заговорили о ненависти, я хотел бы заметить, что нигде напрямую не говорится о ненависти Хаджи-Мурата. Это уже отмечали все.
       Женя Крутасов: Я читал черновики. Так там было прямо написано, что Хаджи-Мурат ненавидел русских. Это был эпизод, когда Хаджи-Мурат проходил мимо трупов чеченцев. Потом я сличил этот кусок с окончательным текстом. Слово «ненависть» оказалось вычеркнутым.
       Если уж мы решили, что повесть написана как завещание, я думаю, что нам завещано не ненавидеть, а любить людей.
       
       Дети
       Юля Шур: Мы с Ростиком Барсуковым решили выяснить место детей в повести «Хаджи-Мурат». Поначалу кажется, что дети просто бессловесные существа, и их роль невелика. Они как будто выполняют простейшие функции. На самом же деле они формируют завтрашний день чеченского народа. С первых минут появления Хаджи-Мурата откуда ни возьмись возникают дети.
       Дети помогают взрослым выжить. Они — как на пружинах. Всегда готовы подхватить дело взрослых.
       Лида Павлова: Да, я считаю, что дети и песни — это то, без чего мы не можем представить жизнь Хаджи-Мурата. Вот почему-то еще не говорили про Юсуфа.
       Яша Вебер: А это самая большая беда Хаджи-Мурата. Сын боготворит его врага. Коварство Шамиля в том, что он через сына хочет отомстить Хаджи-Мурату. Война прошлась по семье. Раскол по семье прошел.
       Алена Яровикова: Юсуф повторил судьбу своего отца. Хаджи-Мурат метался между Николаем и Шамилем. Сын оказался между отцом и Шамилем. Я долго думала, почему так случилось… И кажется, не поняла.
       Илья Бережной: Это ужасно, что так случилось… У меня есть отец. Я — его продолжение… Может, сейчас в Чечне живы потомки Хаджи-Мурата… Войны берут нас и уничтожают.
       Алена Яровикова: Мы знаем, что писатели с Богом общаются напрямую. Может, Бог предвидел эту чеченскую войну и поручил Толстому предупредить нас. Толстой к тому времени запретил себе писать, а тут взял и написал.
       Учитель: А у вас есть такое ощущение: если бы все прочитали «Хаджи-Мурата», то войны бы не было?
       Юля Шур: Не знаю… Мир ведь не может существовать без зла. Думаю, что само столкновение было бы менее жестким, что ли… Многое было бы другим.
       Алена Яровикова: Меня поразило, как Толстой описывает чужую культуру и чужой быт. Я не нашла ни одного слова, в котором было бы выражено его отношение. Описываются намаз, шариатский суд, и нигде нет оценок.
       Учитель: А какой-нибудь вывод отсюда вытекает?
       Алена: Надо с уважением относиться к тому, чего мы не понимаем.
       
       Прошло три с половиной месяца. Посмотрели видеозапись уроков, и я спросила, нет ли потребности оспорить услышанное, поддержать суждение или высказать новое.
       Был у меня к детям еще один вопрос. Сакраментальный.
       
       Кто прав?
       Учитель: Давно хотела вам задать один вопрос, да все боялась. Однажды в разгар чеченской войны какой-то корреспондент с иронией отозвался о любителях вспоминать толстовского «Хаджи-Мурата». Следовал такой текст: «Эти любители забыли, что Хаджи-Мурат был предателем. Причем предателем дважды».
       Яша Вебер: В том-то и дело, что повесть начинается с Хаджи-Мурата-воина, который всегда верил в успех своего дела. Но уже в третьей главе в разговоре с Воронцовым мы ощущаем вялость в голосе Хаджи-Мурата. Что-то сломалось в том механизме войны, которому он служил. Он понял безвыходность…
       Женя Крутасов: Он был не предателем. Он был личностью. А личность имеет право иметь свое мнение.
       Дима Панфиленок: Хаджи-Мурат был движим естественным началом — спасением дома, семьи.
       Учитель: Но из чего-то исходил журналист, утверждая сказанное?
       Яша Вебер: Из поверхностного чтения, раз. И еще: исходят или от Николая, или от Шамиля. Третьего не дано.
       Юля Шур: Обе стороны — Шамиль и Николай — требовали безоговорочного подчинения себе. Хаджи-Мурата обе стороны — русская и чеченская — не устраивали.
       Ольга Ситник: Бывают в жизни такие ситуации, что хочется найти третью сторону, чтобы спастись.
       Катя Ткач: Но мир устроен так, что в нем повелевают Николаи и Шамили. Пока это так, Хаджи-Мурат будет умирать. Умирал тогда и умирает сейчас.
       А теперь о предательстве.
       Мы все несемся в потоке жизни. В этом потоке был и Хаджи-Мурат. Под влиянием разных причин, о которых здесь много говорилось, он выскочил из этого потока. Выскочил не чеченцем, не русским, а Человеком. Чеченец-воин становится Человеком Мира, Дома.
       Учитель: Я только теперь, после Катиной речи, поняла, почему Толстой в сцене убийства Хаджи-Мурата написал: «Человек упал». Речь идет о последнем выстреле, который сделал Хаджи-Мурат. Не русский упал, не чеченец упал. Упал человек. Я-то думала, что Толстой и на этот раз пощадил Хаджи-Мурата. Поэтому и слово-то какое: «упал». А не погиб. А дело, оказывается, сложнее.
       …Почему бы в таком случае Толстому не назвать повесть «Человек»?
       Яша Вебер: Мы к этому пришли после долгих мучений. Почему Толстой должен избавить нас от работы, которую мы должны проделать сами?
       Юля Шур: И все-таки как главную я выношу мысль, что человек может стать хозяином своей судьбы.
       Яша Вебер: Вот с этими суждениями надо быть поосторожнее. Наша жизнь нам не принадлежит. Она нам дарована свыше.
       Учитель: А что, Господь не оставляет нам свободы выбора?
       Яша: Я не о выборе. Он всегда есть. Я о том, чтобы мы не забывали, что в этом мире у нас мало что есть.
       (Долгая пауза в уроке.)
       Учитель: Была ли во всех уроках фраза, которой мы могли бы завершить разговор?
       Илья Бережной: Мне запомнилась мысль Яши: прав тот, кто первый остановится.
       Яша: Давайте все встанем и помолчим.
       Все встали. Молчание.
       
       P.S.
       На днях исполнилось 90 лет Государственному музею Льва Толстого.
       С особенным интересом ждали приезда директора музея Толстого из станицы Старогладская, что на левом берегу Терека.
       Он приехал. Оказался молодым чеченцем. Одним из тех, кого упорно останавливают милиционеры на улицах столицы.
       Хусайн Загибов был краток. Все сошлись на том, что его речь была самой яркой и по-толстовски пронзительной.
       Он сказал:
       — Чечня — в руинах. Все уничтожено и разграблено. Один музей Толстого в неприкосновенности.
       Вот и вся речь.
       Заговорили о Хаджи-Мурате, и тогда Хусайн резко прервал беседу горьким восклицанием:
       — Хаджи-Мурату просто повезло, что он попался на слух Толстому. Он был одним из многих. Другим не повезло.
       А еще директор заметил, что через музей проходили и федералы, и боевики. Различий в реакции он не заметил. Люди просто становятся людьми.
       На торжества по случаю юбилея Хусайн не остался.
       — Болит сердце о Толстом, — сказал он. И уехал в Чечню.
       Так где же наш слух? Болит ли наше сердце о Чечне? Если нет, то «отчего это всё?» — любимый вопрос Льва Толстого.

       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera