Сюжеты

БОРИС И В.В. АНДЖЕЛО

Этот материал вышел в № 92 от 20 Декабря 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Когда интеллигенция начинает искать свое место, она находит его на кухне В декабре 1825 года власть в России нежданно-негаданно для всех принял командир пехотной бригады 1-й гвардейской дивизии полковник Романов Николай Павлович. Тому...


Когда интеллигенция начинает искать свое место, она находит его на кухне
       
       В декабре 1825 года власть в России нежданно-негаданно для всех принял командир пехотной бригады 1-й гвардейской дивизии полковник Романов Николай Павлович. Тому предшествовали так и невыясненные обстоятельства ухода (то ли в мир иной, то ли от мира сего?) Александра Благословенного. Начало нового царствования было омрачено известными неприятностями, в связи с чем Александр Сергеевич Пушкин написал своему другу Антону Дельвигу: «Не будем суеверны, ни односторонни — как французские трагики; но взглянем на трагедию взглядом Шекспира».
       После чего принялся за перевод «Меры за меру» из цикла мрачных комедий Шекспира. Но гений гения не перевел, а увлекся и принялся писать собственную фантазию на тему под названием «Анджело» — вещь не самую популярную и понятную в творчестве поэта.
       А я, по темноте своей, все как-то ленился прочитать и то и другое сочинение, а потому никак не мог взять в толк, почему исследователи (в частности Ю. М. Лотман) так подчеркивают значимость того, что именно «Мера за меру», а не что-то другое заинтересовало Пушкина в наследии Шекспира.
       А тут я взялся переводить ее сам. И тут раскрылась картина настолько мучительно знакомая, что оставалось только вставить от себя одно-два слова, чтобы...
       Впрочем, судите сами.
       
       Герцог
       (Обращаясь к старейшему вельможе Эскаллу):
       Коль скоро Мы начнем пред
       вами
       вскрывать пружины власти,
       то это будет, понимаешь,
       болтовня —
       похуже митинговой.
       В их тайнах сведущи вы
       так же,
       как и Мы. И нудный перечнь
       советов
       вам излишен.
       А потому ваш опыт Нам
       порукой,
       что справитесь вы с делом.
       Вам ведомы все тонкости
       законов,
       изгибы коридоров власти,
       капризный дух подвластного
       народа;
       а мастерство в искуснейших
       интригах,
       сильней, чем можем Мы представить.
       Вот ваши полномочия!
       И вы должны принять их без протеста.
       А сейчас — пред Нами Анджело предстанет.
       Вот человек, как Мы считаем
       (и вам это известно тоже!),
       способный взять без страха
       и упрека
       любую ношу, данную ему.
       А потому решили Мы ему
       доверить,
       не опасаясь, что ни за что
       он обстругает ваши души,
       Все руководство аппаратом
       власти,
       и полноту ее На время Нашего отсутствия.

       Что скажете, милорды?
       Эскалус:
       Подобной милости и чести
       достоин в Вене только он —
       лорд Анджело.
       Герцог:
       А вот и он.
       Анджело:
       Всегда послушный милостивой воле,
       Пришел исполнить ваше повеленье.
       Герцог:
       Анджело!
       Твоя карьера Нам давно
       раскрыла,
       Что это свойство
       свойственно тебе.
       И рвенье к службе, — доблестное свойство, —
       Терять не должен.
       Нас добродетель двигает
       вперед.
       Свое в себе не для себя
       храним,
       Твое в тебе в тебя вложило Небо
       (А как, скажите, переложить почти непрерывющуюся цепочку thyself and thy, thyself upon thy, they on thee, them for themself?..)
       Так бережливая богиня
       вкладывает в нас
       Не от своих щедрот
       крупицы превосходства,
       А чтоб потом, как
       кредитор бездушный,
       До гроша долг с
       процентами взыскать.
       А впрочем,
       Пора свернуть в словах к
       тому,
       Кто сам уже указывать способен.
       Держи бразды, Анджело!
       На срок моих перемещений
       Ты в Вене полностью, как я.
       Карай и милуй город
       стольный,
       Но пусть уста послушны
       будут сердцу.
       Старик Эскалус первый твой
       советчик
       И помощник. Так принимай
       Свидетельство на власть!


       Дальше начинается нечто невообразимое. Герцог удаляется в неизвестном направлении, а Преемник начинает наводить порядок, благочестие и благонравие. Тем более что большая часть действия происходит либо в публичном доме, либо в тюрьме, а большинство «действующих лиц» — щеголи, вертопрахи, пустомели, чревоугодники и совершенно отвязные зэки. Однако жанр обязывает. Герцог возвращается, женится на сестре спасенного от смертной казни Клавдио, всех прощает, и все возвращается на круги своя.
       Чем все это привлекало Пушкина? Но его удерживал «магнит попритягательней» — он заканчивал собственную конгениальную Шекспиру трагедию «Борис Годунов». Вроде бы ничего общего, но сближение достаточно отчетливое. Стремительное возвышение если и не «грязи в князи», то с большим перескоком через ступени. И большими сомнениями в легитимности. Чин и должность Анджело у Шекспира не указаны, но явно не генерал, но для Герцога он почему-то предпочтительнее генералов.
       А что в «Борисе»? Ведь это, по сути, история полковника внутренних войск (по тогдашнему — «опричных»), становящегося затем чем-то вроде вице-премьера («ближним думским боярином») и фактическим местоблюстителем (то есть исполняющим обязанности недееспособного царя Феодора, причем с официальным титулом правителя), а потом и вовсе царем путем очень странного голосования. В итоге Борис двадцать лет наводил в стране твердый порядок, строго карал измену и крамолу, строил города, выигрывал войны, устраивал общественные работы и раздавал хлеб в голодные годы. Короче, старался, а все равно не угодил. Ближний круг с такой стремительностью перетек на сторону Самозванца, что несчастный царь помер. Но и Самозванец тоже не из народа, а из идеологического (сиречь церковного) аппарата. Царем стал, правда, по всей форме, но тоже не угодил.
       А что получается в сухом остатке? А получается то, что ни патриотически настроенный правитель с сильной рукой, ни образованный сторонник европейских преобразований оказались не по нраву боярской номенклатуре. «Названого Димитрия» свергли и казнили, а народ ответил грандиозной смутой.
       Да, «это посильней, чем «Мера...» у Шекспира».
       Казалось бы, в обоих случаях это, как сказал тот же Пушкин: «Дела давно минувших дней, Преданья старины глубокой». Только вот вопрос: почему это сегодня так интересно?
       А может, все потому, что искусство — это вариации на тему неисправимости человеческой натуры?
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera