Сюжеты

XXXXXXXX

Этот материал вышел в № 93 от 24 Декабря 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Михаил Козаков: Мне уже пора подумать о «Лире» У меня к Покровским Воротам отношение особое. Я там вырос: в Старосадском переулке родился еще мой дед, в Большом Вузовском, ныне Трехсвятительском стоит моя школа, в которой учился еще...


Михаил Козаков: Мне уже пора подумать о «Лире»
       

  
       У меня к Покровским Воротам отношение особое. Я там вырос: в Старосадском переулке родился еще мой дед, в Большом Вузовском, ныне Трехсвятительском стоит моя школа, в которой учился еще Александр Галич. (В марте 1974-го он даже пришел с гитарой на встречу выпускников, но директриса его не пустила.)
       На Покровском бульваре до сих пор стоит скамейка, на которой отмерена моя «третья попа слева».
       Но когда я впервые — а потом уже много раз – посмотрел «Покровские ворота» Михаила Козакова, у меня возник вопрос: а где же ОНИ, МОИ Покровские ворота? Почему я их не узнаю?!
       При встрече с Михаилом Михайловичем я не удержался от вопроса о топографии его «Покровских ворот».
       Представьте: квартира в Замоскворечье, библиотека, хозяин в домашнем халате с курительной трубкой во рту. На столе лежат еще семнадцать...
       
       — А я и не стремился к точности топографического образа! Это был образ времени! Образ оттепели конца 50-х годов, который мог возникнуть в любой точке старой Москвы! Это совершенно нормально, что вы, человек, выросший на Покровке 60—70-х годов, СВОЕГО там не видите! Это фильм о моем поколении, о моем времени… Обратите внимание, каждый из нас, когда читает или смотрит кино, хочет прочесть или увидеть что-то про самого себя…
       — А что вы можете назвать любимым из нашего кино?
       — «Обыкновенное чудо». Я обожаю режиссуру Захарова, каждый раз хохочу и плачу, когда вижу Андрюшу Миронова, Янковского, Леонова… Женя Симонова там удивительно играет, Купченко, Абдулов… Ну еще старое кино, конечно. Вот недавно в сотый раз посмотрел «Цирк» и получил огромное удовольствие! Это, конечно, сказка о тех временах, но сказка добрая. (Пауза.) Из последнего мне понравились «Дневник его жены» Учителя, совсем иная «Москва» Зельдовича, «Телец» Сокурова.
       — А у вас есть что-нибудь «на входе» в кино или на телевидении?
       — Ничего. По возрасту уже пора бы о «Лире» подумать, но это для театра. У меня там, кстати, есть один лично мною изобретенный ход… Говорят, плохая примета, но ладно, все равно расскажу. Король Лир все время боится сойти с ума, что с ним в итоге и происходит. В своих взрослых дочерях он все время видит маленьких девочек! И когда Корделию убивают, он выносит на руках тело маленького ребенка! В театре это вполне можно сделать! Конечно, в моей антрепризе этого не поднять, для «Лира» нужны огромные средства…
       — Кстати, об антрепризе: вы для себя принимаете законы шоу-бизнеса? В том плане, что задача – как у эстрадного продюсера – «нарулить шлягер»?
       — Ну если антрепризу называть шоу-бизнесом, то и все муниципальные театры – тоже шоу-бизнес! Акунинская «Чайка» у Райхельгауза — это ведь тоже – нарулить шлягер! «Номер 13» во МХАТе – постановка абсолютно антрепризная, с приглашенными актерами, кстати, совершенно блестящая. Только антреприза – это риск, и рискуем мы своими собственными деньгами, а значит – ошибка смерти подобна! И при этом я ставлю Дюрренматта, Кауарда! Но учтите: мы все хотим быть понятыми зрителем. Не верьте тому режиссеру, кто скажет, что нет. Вот Анатолий Васильев дал интервью Диброву: мол, мне все равно, мне наплевать на зрителя… Неправда! Зачем же он тогда пришел на телевидение? Это просто «пиар» другими средствами.
       — Михаил Михайлович, основной прием антрепризы – использовать кинозвезд, а значит, по принципам построения она ближе к кино, чем к театру!
       — Ничего подобного. Я люблю работать именно с театральными актерами, только с ними можно сделать нормальный спектакль. Но и в муниципальных театрах сейчас работают с приглашенными актерами! У Гинкаса в «Черном монахе» играет Сергей Маковецкий, Козак зовет Николая Фоменко, Райкин – того же Фоменко и Стеклова. А мне в антрепризе просто необходимы как минимум два имени, моего одного уже мало. Иначе антреприза лопнет. А соединить актеров разных школ в едином стиле – вот это действительно сложнейшая задача для режиссера!
       — Ну а почему же тогда за средней антрепризой устоялся такой образ халтуры?
       — Я не хочу отвечать в среднем, я отвечаю за себя. Конечно, халтуры много, но ее много и в бюджетных театрах! А уровень… Вот я уже много лет бьюсь с одной идеей. Пусть в Москве будет один театр бродвейского типа: пусть он принадлежит мэрии, которая будет его сдавать различным антрепризам по разумным ценам! Сейчас директора театров требуют просто бешеные деньги за аренду, поэтому у нас цена билетов в разы выше, чем в муниципальных театрах, и это очень плохо. А в таком театре можно будет приблизиться к нормальным ценам. И уже там мы условимся об уровне, халтурные спектакли в этот театр допускать не будем – надо держать марку. Но есть прекрасные антрепризы, Лени Трушкина например...
       — Должен вам признаться, «Ужин с дураком» мне не понравился.
       — Мне тоже не очень. Но несколько минут присутствия на сцене блестящего Анатолия Равиковича делают спектакль просто хорошим!
       — Так какая же основная функция театра? Развлекательная, воспитательная, прибыльная?
       — Основную выделить совершенно невозможно. Григорию Козинцеву как-то задали вопрос: «Зачем нужно искусство?» А он ответил: «Чтоб не скотели!» А мы сегодня иногда просто скотеем, и помогают нам в этом эстрада, кино, телевидение… Там, ко всему прочему, даже профессия забыта: кто деньги нашел – тот и хозяин! Тут была у меня пара актерских работ в кино, прихожу потом, смотрю – господи, так же просто нельзя монтировать! И никакого права запретить выход ЭТОГО на экран у меня нет!
       — Значит ли это, что вы за ввод цензуры?
       — (Долгая пауза, закуривает трубку.) Ну уж кому, как не мне, знать все ужасы цензуры, но… это беспредел какой-то! Что-то должно быть, если нет самоцензуры. Худсовет, что ли…
       — А ваш Шейлок в «Венецианском купце» вам самому нравится?
       — Я им доволен. Такой мощный характер, так интересно его играть… Ненависть его, чувство юмора, даже ловушка, в которую он попадает… Безумно интересно!
       — Михаил Михайлович, простите, но ведь и сам бунт Шейлока в этой постановке воспринимается отчасти как бунт против… всей этой попсовой эстетики с голубым налетом.
       — Знаете, это особая тема. Ее не хотелось бы трогать походя. Раньше, когда люди, о которых вы говорите, боролись за свое право быть такими, какие они есть, я считал, что это справедливо. Но вот когда все это стало можно и даже модно, мне претит, что они диктуют всем свою эстетику. Они же утверждают, что в творчестве гомосексуалисты более утонченны, более чувствительны, более изысканны. Мало того, что меня как «натурала» это просто оскорбляет, но ведь это же просто неправда! Ни одно меньшинство, ни одно сообщество не имеет права претендовать на избранность.
       — Это относится и к народам?
       — О да, миленький мой, конечно! Самые интеллигентные люди Израиля уже просто морщатся при упоминании об избранности еврейского народа!
       — А из эстрады что у вас не вызывает отвращения?
       — (И снова пауза.) Я вообще-то оптимист. Так люблю радоваться, хватаюсь за все хорошее… Ну, скажем, я не очень люблю Леонтьева, но как вижу его колоссальный труд, сразу так хочется его уважать! Пугачеву люблю, большая певица. Надеюсь на молодых, например на Земфиру. Я – оптимист.
       — Михаил Михайлович, вы какой-то грустный оптимист. Я вам сейчас задам страшный вопрос: куда идет наша знаменитая русская культура?
       — Не знаю. Во всем царит какая-то… растерянность. Растерянность во всем, причем в обоих смыслах: «растерять» и «растеряться». Ни у кого не получается, у меня тоже… Жизнь сегодня получается только у прагматиков, а в искусстве они недееспособны, искусство делают романтики, но время наше не располагает к романтизму. Страшновато даже. Бродский как-то сказал: «Человечество, само того не понимая, вступило в эпоху ПОСТХРИСТИАНСТВА!»
       — А что вы сейчас читаете?
       — Я вообще-то читатель, все глаза себе вычитал. Но предпочитаю литературоведение, эссеистику, искусствоведение, мемуарную литературу. Мог бы назвать десятки книг! Вот удивительная книжка: мемуары Мариенгофа. Я бы вам с удовольствием подарил, но у меня только один экземпляр остался. Причем мне повезло: я лично знал некоторых из этих великих людей — дядю Женю Шварца, дядю Толю Мариенгофа… а сегодня читаю их с потрясающим удовольствием! (Пауза.) В общем – мемуары. Детективы не читаю.
       — А что скажете по поводу так называемой «новой литературы»?
       — Это Сорокин, Пелевин, Акунин? Последнему предпочитаю Чхартишвили, «Писатель и самоубийство».
       — Михаил Михайлович, вы – человек вчерашний или сегодняшний?
       — (Долгая пауза.) Я человек середины ХХ века. Я живу представлениями о жизни, заложенными в меня моими родителями, моими друзьями, учителями… Жизнь человеческого духа на сцене, поиск смысла жизни — это для меня не просто слова. К деньгам я… ну мои родители говорили: бедность — не порок, но большое свинство. Денег должно хватать для нормальной жизни – и все. Богатым в нищей стране быть стыдно, а тем более выставлять это богатство напоказ… Но у меня же молодая жена, дети маленькие, я ДОЛЖЕН зарабатывать деньги.
       — Знаете, некоторое время назад, когда здесь было совсем плохо, у меня самого возникали мысли о том, чтобы уехать, причем оправдывал я это желание тем, что хочу себя почувствовать частью социума, частью народа, а со своим родным народом я объединиться уже просто не могу…
       — Уезжать в зрелом возрасте – это трагедия. Там вы тоже будете чувствовать себя инородным телом. Вот мой внук, Киркин сын, с семи лет живет в Америке, так он уже американец, а мы…
       — Михаил Михайлович, а вы когда-нибудь пробовали почувствовать себя евреем?
       — Не получилось. Я сразу почувствовал себя частью эмиграции. Да какой я еврей? Я попытался выучить язык, играл на нем, но всегда был там инородным телом. Вот послушайте: когда-то моей мечтой была Америка, я был, что называется, «в поисках Грустного Бэби», как Вася Аксенов писал… Там – джаз, там – кино, там – мюзикл… В первый раз приехал – ну фантастика, просто другая планета! Потом – тоже. Но вот недавно мы с Аней в Нью-Йорке месяц жили, в хорошей гостинице, в центре Манхэттена… Вроде бы мечтал, да? Так я за первые пять дней все свои спектакли отработал, а потом – ну что там делать? Анька работает, а мне – куда? В музеи? Ну сколько раз можно в музей ходить! Опять на мюзиклы? Ну первые дни — да… А потом? Регина, моя бывшая жена, помогала, детей куда-то забирала, хорошо, да? Но мне там – месяц! Даже в гости пойти не к кому, все умерли уже. Сидел, как идиот, дневники писал. Вот сидел-сидел и пошел к Роме Каплану, в «Самовар». Ну сколько там сидеть можно – я не пью… ну пива там взял… Ну посидел, потрепались там… Очень скучно. Вечером ложусь спать и думаю: больше в этот «Самовар» – ни ногой! А на следующий день – ну куда мне? – опять в «Самовар» поперся… А вот здесь, в Москве, спросите меня, что ты, старый дурак, в этой своей комнате нашел? А я здесь полежу, почитаю, трубочку закурю, еще почитаю, вот вы зашли, тоже радость… По телефону поговорю, режиссера-идиота вслух кретином назову – все радость! Вот и выясняется: я-то думал, что я Человек Мира, а я…
       — Михаил Михайлович, что для вас значит «русский»?
       — Я — русский. Любой человек, выросший в России, говорящий и думающий по-русски, – русский. Вот странно: у меня в школе антисемитизма не было, мы тогда вообще слова «национальность» не знали… а у Бродского через шесть лет уже был! Вот хорошая довоенная история: сын Вениамина Каверина пришел к родителям и спрашивает: «Кто такие евреи?» Отец говорит: «Это такая национальность есть, люди такие». — «А какие?» Ну отвечает: «Мы, например, евреи». — «Вы – евреи? Вот ужас-то!!!» (Смеется.) Я вообще-то полукровка, у меня столько всего намешано: евреи, греки, сербы… Но это же хорошо. Известно: чем больше кровей мешается, тем лучше. Вот хасиды в Израиле – типичные вырожденцы, даже внешне! А к кому что-то подмешалось – красавцы просто!
       — Скажите, а у вас, кроме «Короля Лира», есть ли еще какие-нибудь мечты?
       — (Долгая пауза, набивает трубку.) Мечта моя – найти ту пьесу, ту роль, которая могла бы стать моей мечтой.
       
       P.S.
       В новогоднем номере «Новой газеты» (выходит 27 декабря) читайте почти детективную историю появления на экранах «Покровских ворот», написанную самим Козаковым.

       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera