Сюжеты

XXXXXXXX

Этот материал вышел в № 93 от 24 Декабря 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

НИКОГДА НЕ ТОЛПИЛСЯ В ТОЛПЕ В Питере на Петроградской стороне живут особенные люди. Там жил Александр Володин. Мне посчастливилось познакомиться с этим человеком — семь лет назад мы снимали о нем фильм. Фильм в жанре монолога: Володин о...


НИКОГДА НЕ ТОЛПИЛСЯ В ТОЛПЕ
       

  
       В Питере на Петроградской стороне живут особенные люди. Там жил Александр Володин. Мне посчастливилось познакомиться с этим человеком — семь лет назад мы снимали о нем фильм. Фильм в жанре монолога: Володин о Володине. Ведь неблагодарное это дело — соперничать с драматургом. Лучше, чем говорил о жизни и о себе он сам, сказать трудно. Его удивительные зарисовки-размышления, непосредственные, казалось, только сейчас впервые слетевшие с языка, рассказывали об эпохе больше иных томов. Грустное знание влюбленного в жизнь мудреца... Слово — Александру Володину…
       
       Говорят, Бога нет, а есть законы физики, и законы химии, и закон исторического материализма. Раньше, когда я был здоров, Бог был мне не нужен. А законы физики, и законы химии, и закон исторического материализма объясняли мне все и насыщали верой в порядок мироздания и в самого себя, когда я был здоров. Но теперь, когда душа моя больна — больна душа моя, больна, в этом нет сомнения — мне не помогают законы физики, мне не помогают законы химии и закон исторического материализма. Вот если бы Бог был, ну не Бог, а хотя бы что-то высшее, чем законы физики, и законы химии, и закон исторического материализма, я бы сказал ему: я болен. И оно бы ответило: это верно, вот беда какая, ты болен.
       
       — На фронте была далеко идущая мечта: потом, потом, когда кончится война, когда совсем кончится и все уже будет позади, тогда чтобы мне разрешили пускай не жить, к чему такая крайность, но просто оказаться там и просто удивиться — что будет потом, потом, когда совсем, совсем... И мне разрешили. И не просто видеть, а подниматься и опускаться, обижаться и не обижаться, напиваться и не напиваться — еще тысячу всего только на эту рифму, еще сто тысяч на другие... Стыдно быть несчастливым! А женщины, самые, казалось бы, несовершенные, иногда говорят такие слова, и так смешно шутят, и так проницательно думают о нас, чтобы нам было лучше и чтобы нам было сладко с последней из всех, как с первой из всех. И то и дело это им удается. То тут, то там, то так, то сяк, а если не удается, они страдают молча, а если и говорят, то иногда говорят такие слова... Стыдно быть несчастливым! И каждый раз, когда я несчастлив, я твержу себе это: стыдно, стыдно, стыдно быть несчастливым!
       
       — Для меня поэзия была главным искусством, которое приходило на фронт, и после театра было для меня самым близким. Но писать о войне мне никогда не хотелось, как не хочется писать о трудном, страшном, мучительном — проникающих и сквозных ранениях, о госпитале на 200 человек, о том, как посередине стояло ведро, в которое все оправлялись... Мне легче писать о том, что любится, что тянет к себе. Поэтому первое время я о женщинах только и писал.
       
       Простите, простите, простите меня.
       И я вас прощаю, и я вас прощаю.
       Я зла не держу, это вам обещаю,
       но только вы тоже простите меня.
       Забудьте, забудьте, забудьте меня.
       И я вас забуду, и я вас забуду.
       Я вам обещаю — вас помнить не буду,
       но только вы тоже забудьте меня.
       Как будто мы жители разных планет.
       На вашей планете я не проживаю.
       Я вас уважаю, я вас уважаю.
       Но я на другой проживаю. Привет.
       
       — Нас учили писать сценарии таким образом. Вот как будто что-то происходит. Ее любит один, который эгоист, и другой, который изобрел верный угол заточки резца. Угол заточки резца почему-то имел колоссальное значение в стране. Тому, который нашел правильный угол заточки резца, она отвечает на любовь, и все идет на лад. Но потом этот сюжет кончается, а сценарий должен быть определенного размера. И нас учили: надо выйти на простор обобщений. И вот герой уезжает на целину, и там происходит что-то похожее, девушка приезжает к нему... Поэтому я не хотел писать сценарии ни за что.
       
       — Потом мои пьесы стали запрещать. Несколько пьес так и пролежали тридцать лет. Я стал работать в кино... «Осенний марафон» — это просто дневник моей жизни. Картину эту поставил Данелия очень точно и очень хорошо. Оказывается, у него тоже было что-то подобное в жизни. Этот сценарий тоже запрещали. Директор студии говорил так: «Конец надо переделать, надо наказать этого героя. Ну представьте, придет трудяга в кино и увидит, что у этого Бузыкина две такие бабы — Гундарева и Неелова, — а мы его не наказываем». И тогда я сообразил и сказал Данелии: «А ты ему скажи, что они все равно от него уйдут». И тогда директор говорит: «Ну, мать вашу так, тогда другое дело, раз все равно уйдут, так бы сразу и сказали».
       
       Никогда не толпился в толпе.
       Там толпа, тут я сам по себе.
       В одиночестве поседев,
       по отдельной бреду тропе.
       Боковая моя тропа,
       индивидуализма топь.
       Где ж толпа моя? А толпа
       заблудилась средь прочих толп.
       
       — Когда начались сомнения? Когда началась отдельная от государства жизнь? Точнее сказать, не мы от него отделились, а оно от нас отделилось, дало понять, что не нуждается в наших мнениях. А нам то и дело стыдно за него. За другие государства не стыдно, они не наши, а за это стыдно. Все, что оно делало, это как бы мы делали, и все, о чем оно врало, как бы мы врали. Когда наши танки вошли в Чехословакию и когда наши танки вошли в Венгрию — вот за такие вещи было стыдно... На следующий день, когда мы узнали, что наши танки вошли в Чехословакию, я был в ресторане. Я встал, обернулся к большому залу и стал кричать: «Стукачи, выньте карандаши и блокноты! Я — за свободу, демократию и Чехословакию!» — никто не вынимает, но стало тихо. Я еще громче: «Стукачи, выньте карандаши и блокноты, я — за свободу, демократию и Чехословакию!». Но вот я поорал-поорал — такой был взрыв, — но не ходил я с теми семерыми на Красную площадь, не было у меня таких поступков, за которые отправляют в лагерь.
       
       — Давно уже известно, что у каждого должно быть хобби — какое-нибудь увлечение помимо профессии. На Западе — там у всех есть. Уже и у нас почти у всех моих знакомых давно есть по своему хобби. И я стал скорее искать, какое бы хобби завести мне. В первую очередь приходит в голову, разумеется, фотография. Можно снимать направо и налево, прямо на улице, детей и женщин, которых больше никогда не увидишь. А так они у тебя остаются. Но это хобби у меня не получилось. А почему не получилось? Непонятно. Тогда я придумал другое хобби — путешествовать автостопом. Поднял руку, остановил машину — и поехал куда глаза глядят. Но и это не вышло. Никуда я не поехал. Пожалуй, потому, что это неудобно — ни с того ни с сего остановить машину, мало ли, а может, ему неохота. Так я придумывал хобби одно другого интереснее, но ни одно не получилось. А потом я понял почему. Потому что у меня уже было хобби. Вот так тихо и незаметно было. Не лучше, чем у других, и не хуже. Оно появилось само по себе, и довольно давно уже это хобби, тогда и названия еще такого не было. И ни у кого, кроме меня, еще не было хобби, а у меня уже было. Это хобби — с кем-нибудь выпить. Лучше всего — с незнакомыми людьми. Не родственники, не начальники, не подчиненные, просто повстречались несколько человек на одном и том же земном шаре.
       
       Только ранним солнеч-ным утром и может это присниться. Дождь по кры-шам подъездов и дождь по крышам домов, по сирот-ливым деревьям. И черное небо, потому что снится ночь. Но окна почему-то освещены. Там, за ними, живут люди, которым ты необходим. Сейчас мы еще незнакомы, но потом, в бу-дущем, ты отдашь им свою жизнь и будешь умирать под этот белый шум дож-дя, а они выйдут и будут тихо стоять вокруг...
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera