Сюжеты

XXXXXXXX

Этот материал вышел в № 93 от 24 Декабря 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

НИКОГДА НЕ ТОЛПИЛСЯ В ТОЛПЕ В Питере на Петроградской стороне живут особенные люди. Там жил Александр Володин. Мне посчастливилось познакомиться с этим человеком — семь лет назад мы снимали о нем фильм. Фильм в жанре монолога: Володин о...


НИКОГДА НЕ ТОЛПИЛСЯ В ТОЛПЕ
       

  
       В Питере на Петроградской стороне живут особенные люди. Там жил Александр Володин. Мне посчастливилось познакомиться с этим человеком — семь лет назад мы снимали о нем фильм. Фильм в жанре монолога: Володин о Володине. Ведь неблагодарное это дело — соперничать с драматургом. Лучше, чем говорил о жизни и о себе он сам, сказать трудно. Его удивительные зарисовки-размышления, непосредственные, казалось, только сейчас впервые слетевшие с языка, рассказывали об эпохе больше иных томов. Грустное знание влюбленного в жизнь мудреца... Слово — Александру Володину…
       
       Говорят, Бога нет, а есть законы физики, и законы химии, и закон исторического материализма. Раньше, когда я был здоров, Бог был мне не нужен. А законы физики, и законы химии, и закон исторического материализма объясняли мне все и насыщали верой в порядок мироздания и в самого себя, когда я был здоров. Но теперь, когда душа моя больна — больна душа моя, больна, в этом нет сомнения — мне не помогают законы физики, мне не помогают законы химии и закон исторического материализма. Вот если бы Бог был, ну не Бог, а хотя бы что-то высшее, чем законы физики, и законы химии, и закон исторического материализма, я бы сказал ему: я болен. И оно бы ответило: это верно, вот беда какая, ты болен.
       
       — На фронте была далеко идущая мечта: потом, потом, когда кончится война, когда совсем кончится и все уже будет позади, тогда чтобы мне разрешили пускай не жить, к чему такая крайность, но просто оказаться там и просто удивиться — что будет потом, потом, когда совсем, совсем... И мне разрешили. И не просто видеть, а подниматься и опускаться, обижаться и не обижаться, напиваться и не напиваться — еще тысячу всего только на эту рифму, еще сто тысяч на другие... Стыдно быть несчастливым! А женщины, самые, казалось бы, несовершенные, иногда говорят такие слова, и так смешно шутят, и так проницательно думают о нас, чтобы нам было лучше и чтобы нам было сладко с последней из всех, как с первой из всех. И то и дело это им удается. То тут, то там, то так, то сяк, а если не удается, они страдают молча, а если и говорят, то иногда говорят такие слова... Стыдно быть несчастливым! И каждый раз, когда я несчастлив, я твержу себе это: стыдно, стыдно, стыдно быть несчастливым!
       
       — Для меня поэзия была главным искусством, которое приходило на фронт, и после театра было для меня самым близким. Но писать о войне мне никогда не хотелось, как не хочется писать о трудном, страшном, мучительном — проникающих и сквозных ранениях, о госпитале на 200 человек, о том, как посередине стояло ведро, в которое все оправлялись... Мне легче писать о том, что любится, что тянет к себе. Поэтому первое время я о женщинах только и писал.
       
       Простите, простите, простите меня.
       И я вас прощаю, и я вас прощаю.
       Я зла не держу, это вам обещаю,
       но только вы тоже простите меня.
       Забудьте, забудьте, забудьте меня.
       И я вас забуду, и я вас забуду.
       Я вам обещаю — вас помнить не буду,
       но только вы тоже забудьте меня.
       Как будто мы жители разных планет.
       На вашей планете я не проживаю.
       Я вас уважаю, я вас уважаю.
       Но я на другой проживаю. Привет.
       
       — Нас учили писать сценарии таким образом. Вот как будто что-то происходит. Ее любит один, который эгоист, и другой, который изобрел верный угол заточки резца. Угол заточки резца почему-то имел колоссальное значение в стране. Тому, который нашел правильный угол заточки резца, она отвечает на любовь, и все идет на лад. Но потом этот сюжет кончается, а сценарий должен быть определенного размера. И нас учили: надо выйти на простор обобщений. И вот герой уезжает на целину, и там происходит что-то похожее, девушка приезжает к нему... Поэтому я не хотел писать сценарии ни за что.
       
       — Потом мои пьесы стали запрещать. Несколько пьес так и пролежали тридцать лет. Я стал работать в кино... «Осенний марафон» — это просто дневник моей жизни. Картину эту поставил Данелия очень точно и очень хорошо. Оказывается, у него тоже было что-то подобное в жизни. Этот сценарий тоже запрещали. Директор студии говорил так: «Конец надо переделать, надо наказать этого героя. Ну представьте, придет трудяга в кино и увидит, что у этого Бузыкина две такие бабы — Гундарева и Неелова, — а мы его не наказываем». И тогда я сообразил и сказал Данелии: «А ты ему скажи, что они все равно от него уйдут». И тогда директор говорит: «Ну, мать вашу так, тогда другое дело, раз все равно уйдут, так бы сразу и сказали».
       
       Никогда не толпился в толпе.
       Там толпа, тут я сам по себе.
       В одиночестве поседев,
       по отдельной бреду тропе.
       Боковая моя тропа,
       индивидуализма топь.
       Где ж толпа моя? А толпа
       заблудилась средь прочих толп.
       
       — Когда начались сомнения? Когда началась отдельная от государства жизнь? Точнее сказать, не мы от него отделились, а оно от нас отделилось, дало понять, что не нуждается в наших мнениях. А нам то и дело стыдно за него. За другие государства не стыдно, они не наши, а за это стыдно. Все, что оно делало, это как бы мы делали, и все, о чем оно врало, как бы мы врали. Когда наши танки вошли в Чехословакию и когда наши танки вошли в Венгрию — вот за такие вещи было стыдно... На следующий день, когда мы узнали, что наши танки вошли в Чехословакию, я был в ресторане. Я встал, обернулся к большому залу и стал кричать: «Стукачи, выньте карандаши и блокноты! Я — за свободу, демократию и Чехословакию!» — никто не вынимает, но стало тихо. Я еще громче: «Стукачи, выньте карандаши и блокноты, я — за свободу, демократию и Чехословакию!». Но вот я поорал-поорал — такой был взрыв, — но не ходил я с теми семерыми на Красную площадь, не было у меня таких поступков, за которые отправляют в лагерь.
       
       — Давно уже известно, что у каждого должно быть хобби — какое-нибудь увлечение помимо профессии. На Западе — там у всех есть. Уже и у нас почти у всех моих знакомых давно есть по своему хобби. И я стал скорее искать, какое бы хобби завести мне. В первую очередь приходит в голову, разумеется, фотография. Можно снимать направо и налево, прямо на улице, детей и женщин, которых больше никогда не увидишь. А так они у тебя остаются. Но это хобби у меня не получилось. А почему не получилось? Непонятно. Тогда я придумал другое хобби — путешествовать автостопом. Поднял руку, остановил машину — и поехал куда глаза глядят. Но и это не вышло. Никуда я не поехал. Пожалуй, потому, что это неудобно — ни с того ни с сего остановить машину, мало ли, а может, ему неохота. Так я придумывал хобби одно другого интереснее, но ни одно не получилось. А потом я понял почему. Потому что у меня уже было хобби. Вот так тихо и незаметно было. Не лучше, чем у других, и не хуже. Оно появилось само по себе, и довольно давно уже это хобби, тогда и названия еще такого не было. И ни у кого, кроме меня, еще не было хобби, а у меня уже было. Это хобби — с кем-нибудь выпить. Лучше всего — с незнакомыми людьми. Не родственники, не начальники, не подчиненные, просто повстречались несколько человек на одном и том же земном шаре.
       
       Только ранним солнеч-ным утром и может это присниться. Дождь по кры-шам подъездов и дождь по крышам домов, по сирот-ливым деревьям. И черное небо, потому что снится ночь. Но окна почему-то освещены. Там, за ними, живут люди, которым ты необходим. Сейчас мы еще незнакомы, но потом, в бу-дущем, ты отдашь им свою жизнь и будешь умирать под этот белый шум дож-дя, а они выйдут и будут тихо стоять вокруг...
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera