Сюжеты

НИ В КАКИЕ ВОРОТА!

Этот материал вышел в № 94 от 27 Декабря 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

«Покровским воротам» — двадцать лет «В начале было слово». В нашем случае — пьеса Леонида Зорина. Комедия «Покровские ворота», которую я поставил в 1974 году в Театре на Малой Бронной... Начальство тех лет — и в первую очередь первый...


«Покровским воротам» — двадцать лет
       
       «В начале было слово». В нашем случае — пьеса Леонида Зорина. Комедия «Покровские ворота», которую я поставил в 1974 году в Театре на Малой Бронной...
       Начальство тех лет — и в первую очередь первый секретарь горкома партии и член ЦК Гришин, провозгласивший Москву образцовым коммунистическим городом, — требовало произведений искусства о Москве и москвичах. Используя это в качестве основного довода, я принес в объединение «Экран» наш сценарий по комедии Зорина «Покровские ворота» и полагал, что они примут меня с распростертыми объятиями. Особенно после успеха моего телефильма «Безымянная звезда». Со «Звездой», кстати, были еще те проблемы. Во всяком случае, когда я пришел к первому заму председателя ТВ товарищу Мамедову, он спросил:
       — А про что вы намерены снимать этот ваш фильм?
       — Про любовь на фоне румынской довоенной провинции.
       — Вот-вот, товарищ Козаков, провинции… А у нас вся страна — провинция!
       — Я так не думаю.
       — А вам думать не положено. Думаю и отвечаю за идеологию я. До свидания.
       По идее, и «Покровские ворота» тоже не «Архипелаг ГУЛАГ», однако…
       До телевидения был еще «Мосфильм», куда в комедийное объединение к Данелии и Воинову привел меня Зорин, сделавший из своей пьесы сценарий для фильма на час двадцать минут.
       «Мосфильм» сценарий и мою кандидатуру в качестве режиссера принял, но мой товарищ юности, замечательный Гия Данелия, сказал мне:
       — Миша, по-моему, это сценарий неудачный, ты не боишься провала?
       Я уговорил Зорина отказаться от «Мосфильма» и обратиться к телеверсии, где и временное, и жанровое пространство принципиально иное. Зорин дал согласие, и тогда мы с моим другом, соавтором Игорем Шевцовым, сели за сценарий для ТВ. Жанр возник через песенку Цфасмана «С утра побрился, и галстук новый…», через лирические песни Окуджавы. Вспомнились сатирические стихи 50-х Ильи Набатова и Эмиля Радова, которые теперь, в 80-х, звучали пародийно. Из детского подсознания послевоенных лет всплыли все эти «натюрлих», «ферштейн» для солдата Саввы Игнатьевича, пушкинские стихи для Костика и т.д.
       Зорин наш сценарий одобрил и дал свое имя для титров. Оставалась ерунда — запустить картину в производство. И тут началось! Заказным отделом тогдашнего телевидения руководил Борис Михайлович Хессин. Человек безусловно умный, с безошибочным конъюнктурным нюхом. Он сказал мне:
       — Миша, хотите, чтобы вас запустили с вашей сомнительной комедией, сыграйте Дзержинского!
       Я уже начинал понимать, что комедия наша с ностальгией по хрущевской оттепели весьма сомнительна, и дал согласие играть Феликса Эдмундовича в фильме режиссера Орлова. Сыграл. Прихожу к Хессину:
       — Ну, Борис Михайлович, как насчет «Покровских»?!
       — Миша, тут у нас еще два фильма с Дзержинским.
       — Возьмите другого артиста.
       — Миша, фильмы выйдут почти одновременно, не могут же быть разные Дзержинские. Сыграйте, он у вас хорошо получается!
       Делать нечего — сыграл. И даже получил Госпремию РСФСР и две премии КГБ. Прихожу к Хессину:
       — Ну как насчет «Покровских»?
       — Миша, давайте откровенно. Без председателя Лапина никто эту картину не запустит.
       Тогда я написал гневное демагогическое письмо моему «другу» Мамедову (заместитель Лапина): мол, вы доверяете мне играть одного из вождей революции и не доверяете поставить комедию о Москве и москвичах!
       Однако доверили только после того, как милейшая Софья Пилявская (она замечательно сыграла в фильме роль тетушки Костика) пошла на прием к Лапину и уговорила его запустить нашу комедию.
       Снимали по заказу и на деньги ТВ на киностудии «Мосфильм» в телеобъединении Сергея Колосова. Кинопробы артистов утверждал сам директор студии Сизов. Я никогда не пробую многих. Проблема возникла только с ролью Костика. Мы с оператором Николаем Немоляевым уже ненавидели текст роли Костика. Перепробовали-то 19 кандидатов — и все мимо!
       Иду, грустный, по «Мосфильму», навстречу — режиссер Сережа Соловьев. Спрашивает:
       — Чего в тоске?
       Рассказал. Он:
       — Так тебе нужен шпаликовский мальчик пятидесятых. Таких нынче нет.
       Однако, слава богу, один нашелся. Случай! Моя жена увидела по ТВ киевский фильм про партизан. Там был парнишка. Она записала фамилию: Меньшиков.
       Мой ассистент по картине Наташа Коренева узнала про него: студент училища им. Щепкина, снялся у Никиты Михалкова в «Родне». Наутро в нашей киногруппе появился паренек с очаровательной улыбкой, невысокого роста, в туфлях на каблуках и с часами, на циферблате которых был изображен красный Кремль.
       Ну Кремль, так Кремль. Зато глаза сообразительные, заразительный хохоток, нетронутый бритьем пушок над верхней губой. А когда они с Таней Догилевой сыграли первые же реплики на пробе, мы с Немоляевым облегченно вздохнули...
       В картине появился актер, без которого бы не было нашей комедии. Броневой — прирожденный эстрадник Велюров. Чуть сложнее вопрос обстоял с двумя мужьями при одной жене. В этом случае у меня было два состава. Один суперзвездный: Лев Евгеньевич Хоботов — мой друг, гениальный Андрюша Миронов, прославленная Наталья Гундарева — Маргарита Павловна и известнейший Евгений Лазарев на роль Саввы Игнатьевича. Предлагал я эту роль и Никите Михалкову, но ему резко не понравился сценарий, и он отказался пробоваться.
       Я потом вдвойне огорчился. Когда в раздевалке столкнулся с ним и спросил его мнение про картину, то услышал:
       — Ты же знаешь, мне не нравился сценарий, и, соответственно, я того же мнения о картине. Извини.
       Говорю это не в упрек Никите Сергеевичу: мы не должны всегда нравиться друг другу. Вот и мой любимый режиссер «Обыкновенного чуда» и «Мюнхгаузена» Марк Захаров, выступая на обсуждении на худсовете «Мосфильма», фильм тоже не принял. Он ждал от меня про Москву 50-х нечто хуциевское, а увидел в этом китч, особенно в танце в больнице, когда больные на костылях пританцовывают с Костиком и Велюровым.
       — Взял бы хорошеньких санитарок, что ли…
       Я же намекал этим абсурдом в 80-х на «психушку», куда упекли бедного Льва Евгеньевича Хоботова, который возжелал быть свободным хотя бы в рамках семейных отношений...
       Вообще довольно многие тогда воспринимали картину как нечто китчевое. А для меня «благословенные» 50-е и были китчем несбывшихся надежд. Про то и фильм «Покровские ворота».
       Но вот что забавно: когда я показывал пробы двух составов — звездного и обычного (Ульянова, Равикович, Борцов) — и хотел целенаправленно снимать последний, то все требовали звездный. Особенно худсовет смущал герой Равиковича. И тут Сизов вдруг сказал:
       — Хороши оба состава. Решать режиссеру.
       Сдаем тому же Сизову картину. Он:
       — Картина хорошая. Смешная. Но как ты (Сизов всем тыкал. — М.К.) сдашь это заказчику на ТВ? Если бы я отвечал за картину перед Госкино, я бы у тебя ее так легко не принял.
       Сизов как в воду глядел. На телевидении принимала картину зам Лапина Стелла Ивановна Жданова. В маленьком зальчике я сидел рядом с ней. Чуть позади — мой редактор и друг Ирина Власова и перепуганный начальник Хессин. Жданова, по счастью, уснула на моем плече и картину видела в полудреме. Акт о приемке картины был подписан. Она попросила только убрать какие-то кадры картины из тех, что она видела, пока не задремала.
       Хессин в коридоре подошел, взял за пуговицу и совершенно искренне сказал:
       — Миша, что за комедию вы сняли? Я ни разу не улыбнулся.
       ...Акт о приемке давал мне право показать картину в Доме кино. Что я и не преминул сделать. По счастью, тысячный зал не спал, как Жданова, и в отличие от Хессина смеялся. За что меня упрекнул, помню, мой друг Миша Ульянов:
       — Миша, — сказал он мне в фойе, — в стране такой ужас, а ты развлекаешься. Нет, мне эта твоя картина не по душе.
       Что ж, подумал я, Михаил Александрович — член ревизионной комиссии ЦК, может быть, ему виднее, что происходит в нашей державе!
      
       Но на этом злоключения с нашей легкомысленной лентой не закончились. Все было впереди. Мы все ждали показа в эфире. Ждать нам пришлось долго. За это время я успел снять телеспектакль по комедии Островского «Последняя жертва» — «Попечители», где в числе других снялась Лена Коренева, до этого сыгравшая медсестру Людочку в «Покровских воротах». И вот уже две мои работы — «Покровские» и «Попечители» — несколько месяцев безуспешно ждали показа на голубом экране. Встревоженный, я стал бегать по кабинетам «Останкино». В одном мне конфиденциально разъяснили:
       — Вам что, неизвестно, что артистка Коренева вышла замуж за американца и уезжает с мужем в США? Так что ж вы хотите!
       Но вот на моем горизонте просветлело. «Попечители» с Кореневой вышли на экран. Значит, дело с показом (непоказом) «Покровских» не в ее отъезде. Я к Хессину. И тут Борис Михайлович снова взял меня за пуговицу и сказал:
       — Миша! Будем до конца откровенны. Никто не решится выпустить вашу картину в эфир, пока ее не посмотрит Лапин. Но показывать ему я вам не советую. Ему она точно не понравится. Лучше подождать.
       Подождать? Чего? Я позвонил Лапину и попросил его посмотреть картину. Он сказал:
       — Позвоните через неделю. Я непременно посмотрю.
       И посмотрел. Лапин был человеком слова. Слова и дела. Всесильный председатель, друг Брежнева, достаточно образованный человек. Говорят, у него дома на книжных полках стояли запрещенные и изданные за рубежом книги Мандельштама, Набокова и других писателей. В общем, разбирался. Звоню, как и условились, ровно через неделю. Тут же соединили:
       — Как вам картина, Сергей Георгиевич?
       Пауза. Томительная. Не предвещающая ничего хорошего. И потом:
       — Да, доложу я вам, мерзостную картину вы сняли.
       — Так уж и мерзостную, Сергей Георгиевич?
       — Конечно. А вы как думали! — И пошло-поехало, как всегда, когда начальник заводится на подчиненного, стоящего на ковре. — Это какой-то Зощенко!!!
       — Почему какой-то, Сергей Георгиевич? — только и успел вставить я.
       — Ну я хочу сказать, что со времен Зощенко у нас в стране ничего не изменилось! Вы сделали карикатуру на советского воина (это он про милейшего Савву Игнатьевича. — М.К.). Такие картины делают люди, сбежавшие в Тель-Авив (как в воду глядел! — М.К.). Вы с Зориным не можете в открытую сказать: долой красный Кремль и делаете этот пасквиль.
       — Но, Сергей Георгиевич, в Доме кино эту картину приняли хорошо.
       — Я этот ваш рассадник — Дом кино — знаю.
       — Сергей Георгиевич, но вот и на партконференции телевидения ее нормально восприняли.
       — А нашим что бесплатно ни покажи, им все нравится.
       Бред какой-то. Но я уже у телефона глотаю лекарства.
       — Так что же делать, Сергей Георгиевич, может быть, отдать картину Сизову в Госкино?
       — А может быть, прикажете вашу распрекрасную картину послать на международный фестиваль?

       Хессин оказался прав. Картина залегла на полку. Но вот умер самодержавный друг председателя Брежнев. Хозяином стал Андропов. По слухам, он вызвал к себе Лапина. Опять же, по слухам, знаю, сказал ему, что люди еще у экранов должны иногда смеяться. Нужны комедии.
       На тот момент была одна. Моя. Меня вызвали на ТВ и, потребовав сокращений всех этих «натюрлих», «ферштейн», намеков на Сталина и т.д., стали готовить мой несчастный водевиль к показу. Есть там кадр: Велюров—Броневой поет «Все стало вокруг голубым и зеленым», а позади в парковой эстраде деревянная решетка (настоящая).
       — Убрать этот кадр.
       Почему?! Оказывается, если вглядеться внимательно не в лицо Броневому, а в эту проклятую решетку за ним, — там шестиугольная звезда Я снимал кино, сто раз монтируя, не заметил, они все разглядели и усекли!
       И все-таки картина вышла. И имела у нормальной аудитории вполне веселый успех. Каждый все понял в меру своей испорченности.
       В «Советской Культуре» появилась хорошая рецензия Аллы Гербер. Я торжествовал победу! Не рухнул красный Кремль от моей ленты!
       Но «рано пташечка запела, кабы кошечка не съела…» Умер Андропов. Пришел Черненко. Письмо ЦК о двух идейно ошибочных лентах ТВ: «Ветер» по сценарию Дворжецкого и наши «Покровские ворота»! «Формальные изыски режиссера Козакова приводят к идеологическим ошибкам. Куда в финале улетает мотоцикл?»
       А в самом деле, куда? Но вот ушел от нас и Черненко. Пришел Горбачев. «Покровские», отлежавшись на полке, вновь появились в эфире. Вернули все «натюрлих», возникла полечка про «мойотэц запрэщал…», но попросили убрать выпивку.
       Подсократили пьянство Велюрова — и выпустили! Потом устали бороться с национальными особенностями, и картину в первозданном виде прокрутили на ТВ бессчетное количество раз.
       И крутят вот уже двадцать лет.
       Нет, черт возьми, забавная у нас Родина! В начале века кто-то сказал: «И Русь не та, и мы не те». Актуально и сегодня. Раньше нам запрещали, не пущали, но кино мы, однако, снимали… Сейчас — гуляй, рванина, от рубля и выше: снимай что хошь, но денег нет — и кина тоже. Так нам какие ноги больше нравятся — толстые кривые или тонкие кривые?
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera