Сюжеты

ДЖАМИЛЯ ПО ФАМИЛИИ МОДЖАХЕД

Этот материал вышел в № 02 от 14 Января 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

В чем-то талибы правы. Женщина в телевизоре — страшная сила Когда белую нитку уже не отличить от черной, должна заканчиваться ураза — предписанный Рамаданом дневной пост. На самом деле еще засветло, как только солнце скроется за ближайшей...


В чем-то талибы правы. Женщина в телевизоре — страшная сила
       

  
       Когда белую нитку уже не отличить от черной, должна заканчиваться ураза — предписанный Рамаданом дневной пост. На самом деле еще засветло, как только солнце скроется за ближайшей горой, наш водитель Азим жмет на тормоза. Он выскакивает за луковыми лепешками и покупает у антисанитарного мальчишки сразу штук восемь. Мы привычно отказываемся, больно грязные ладошки у продавца. Мы предпочитаем обедать в кабульском кафе. Здесь много машин и еще больше попрошаек – детей в основном. Они отдирают свои мордочки, приплюснутые к прозрачным стенам кафешки, и бегутк каждой новой машине.
       
       Сидеть разутыми в позе лотоса на топчане, что по периметру комнаты, мы отказываемся и усаживаемся за стол, заказываем шашлык из баранины, салат из репы, овощей и обязательное лакомство — желе из манной каши, посыпанное молотым кардамоном. Чуть позже нам принесут пепельницу.
       Я в кафе – единственная женщина. Мужчины вокруг только косятся, а самое большое шоу – за стеклом. Полный восторг, особенно у девчонок, они обезьянничают, копируя мои неуклюжие попытки прикрыть лицо шерстяным шарфом, и хихикают до тех пор, пока какой-то моджахед не задергивает сердито штору.
       Все это время на заднем плане работает телевизор с жуткими помехами. Это первый публичный телевизор, который мы увидели в Кабуле. То ли из-за голода, то ли из-за помех мы не придали факту исторического значения. Хотя подвиг хозяина, сохранившего в аскетические талибские времена это черно-белое вместилище разврата, достоин внимания всей западной цивилизации.
       В какой-то момент (сейчас я могу сказать даже точное время – 19.30) в этом кафе базарную, восточную разноголосицу обрывает тишина. Кто-то прибавляет звук. По телевизору — новости. Их читает женщина без паранджи, пряди черных волос полуприкрыты.
       — Джамиля! – выдыхает переводчик.
       Нет, в чем-то талибы все-таки правы: как в телевизоре, так и в женщине присутствует некоторая дьявольская сила. Тем более если их объединить! Афганский боевик в дальнем углу перестал отбивать лбом поклоны да так и застыл, вывернув голову на 180 градусов: коленями, значит, на восток, лицом – на запад. На Джамилю в телевизоре…
       
       …Мы долго стоим в воротах телевидения, которые за миску плова в день дотошно охраняет вредный «старик Хоттабыч». Потом нас ведут мимо пустующих многоэтажных комплексов. Посреди разрухи возвышается спутниковая тарелка с откушенным боком.
       На вешалке висит более десятка голубых бурок*. Выходя за ворота, самые популярные дамы Кабула вынуждены надевать бурку, хотя десять минут назад с открытыми лицами они были в эфире.
       Директор программ кабульского РВ и ТВ Кахар Сатар ужасно радуется нашему приходу и на неплохом русском сообщает, что учился в Ростовском университете и что я очень похожа на его однокурсницу Ольгу. Судя по всему, Кахар Сатар был в нее влюблен.
       — Вы из Ростова? – с большой надеждой спрашивает он.
       — Из Москвы, – отвечаю с сожалением.
       По гулкому коридору телецентра застучали дамские каблучки. Журналисты (и местные, и иностранные) засуетились. Директор информационных программ и одновременно главный цензор Хомои Рави посмотрелся в начищенный до зеркального блеска чайник и пригладил давно не стриженные волосы. А стоматолог Ахмаджо Азискор — и.о. диктора по понедельникам и средам – еще туже затянул галстук вокруг выдающейся остроты кадыка.
       Но – вот разочарование – вошла Мариам Шикебер, тоже известная ведущая новостей. Комната будто выпустила воздух. Сиэнэнщики потушили фары, переводчик бразильцев раздраженно показал на часы.
       Шестнадцатилетняя девочка Мариам полтора месяца назад вышла в эфир и объявила, что после пятилетнего перерыва в Кабуле возобновляется вещание.
       У родителей Мариам, кроме нее, еще семеро детей. Один из братьев живет и учится в Лондоне. Мариам завистливо утверждает, что в Лондон можно было переправить ее, но «мужчинам всегда первая очередь». Так она выразилась. И это при том, что родители очень любят Мариам. То есть не пытаются выдать ее замуж. Прямо скажем, нетипично для страны, в которой счастливый отец – тот, кто «выдал дочь замуж до первого месячного цикла».
       Замечаю, что Кахар уже не в первый раз бросает взгляд на часы, очевидно, спешит. Оказывается, он опаздывает на рынок, где подрабатывает менялой. Носит огромные пачки афганий и пытается надуть приезжих иностранцев — такая уж работа.
        До талибов здесь платили 3 доллара. Талибы запретили телевидение, а на радио повысили зарплату до 15. После талибов государственным журналистам пока никто не говорил о деньгах. А пока директор и цензор Хомои Рави держит свой магазинчик, а самый известный журналист кабульского ТВ Мухамед Кабир подрабатывает водителем фургонов, а это, между прочим, занятие сейчас не менее опасное, чем в недавнем прошлом «антиталибский журналист».
       Мухамед был известен в Кандагаре тем, что говорил про талибов не слишком приятные вещи. Пока те не захватили город. А когда захватили, то Мухамеда объявили немусульманином, но в тюрьму посадили не за ересь, а за то, что ударил талибского полицая по лицу. Его заточили в железный контейнер, из которого не выпускали пятнадцать суток. Друзья Мухамеда собрали девять тысяч долларов и подкупили охрану контейнера. Мухамед не успокоился и дал интервью журналистам ВВС. В этом интервью он неопровержимо доказал, что талибы существуют на деньги пакистанской разведки. Тогда за голову Мухамеда назначили награду, и друзья вывезли его из Кандагара в мешке с рисом.
       Теперь они с Хомои Рави все время спорят об «информационном лице» канала. Мухамед доказывает, что цензура – это талибский бич, а Хомои говорит, что вещь нужная.
       Я интересуюсь, что такое в их понимании цензура.
       — Мы не можем показывать индийские фильмы и поющих женщин. Но зато сейчас уже трудно представить, что недавно мы транслировали песни без музыки, – рассуждает Хомои.
       — А как ты объяснишь, что я должен вырезать целый кусок из хорошего спектакля только из-за пословицы о старой корове, мечтающей о солнце? – кипятится Мухамед.
       — Потому что люди могут подумать, что это не корова старая слюни пускает, а Раббани! – Хомои хмурится. — Правда, если сейчас придет к нам и попросится в прямой эфир убеждать людей, что он – достойный лидер, мы его не пустим. У нас еще есть силы сопротивляться!
       Пока они спорили, солнце ушло за гору. Густой аромат плова с изюмом сразу же свел скулы и языки.
       ...Обедать, между прочим, позвали только меня. Хотя на телевидении к этому времени ошивалось уже достаточно много иностранных коллег...
       
       Джамиля появилась на белой «Волге» минут за пятнадцать до эфира. Ее ослепили сразу четыре камеры, обступили четыре журналиста и столько же переводчиков. Суматоху вокруг себя Джамиля воспринимала, широко улыбаясь, успевала втягивать и вытягивать губы трубочкой – упражнения на артикуляцию. Потом одела поверх черного платья красивый парчовый жилет, выпустила из-под платка завитый локон…
       Я подумала уныло, что Джамиля – это ведь все равно что Светлана Сорокина, то есть телезвезда. То есть об интервью надо было договариваться заранее.
       Только подумала, а Джамиля пишет в моем блокноте адрес: третий микрорайон, дом 140, номер квартиры… Djamilia Mudjached. Это у нее фамилия такая, по-нашему — просто Моджахед!
       
       «Микрорайон» на дари звучит так же, как по-русски. И так же выглядит. Во-первых, никогда не понять логику нумерации домов. Вот здесь дом № 125, а следующий – уже 140. Ничего странного в этом нет — строили-то наши.
       Серые коробки одинаковых, обшарпанных пятиэтажек, во дворах большеглазые, замусоленные дети ползают на сломанных качелях, старики на лавочке, белье на балконах — то ли плохо выстиранное, то ли уже грязное от пыли.
       У подъезда старик гремит канистрами из-под бензина, превращенными в ведра. Он набирает желтушную воду из колонки. В подъезде – ржавые стены, незастекленные проемы, повесившийся на погнутой трубе радиатор.
       Дверь не заперта, скрипит от сквозняка. Вдруг распахивается, на пороге девочка двенадцати лет.
       — Здравствуй! – говорю от неожиданности по-русски.
       — Здравствуйте! – отвечает мне сзади мужской голос с сильным акцентом.
       В квартиру проходит мужчина с большим приплюснутым носом и лицом грустного пророка. В его руках – пустое мусорное ведро. Оказалось, муж Джамили — Матин.
       …Я снимаю пыльные ботинки, иду по ветхим, с проплешинами коврам. На них сбитые в блины подушки. Это вся обстановка.
       В другой комнате старенький диванчик и пара кресел. В углу стиральная машинка, на ней ваза с экибаной из верблюжьей колючки, на полке – телевизор «Юность» 79-го года выпуска. Под потолком замазанные цементом зазоры между перекрытием и стенами.
       У Джамили пятеро детей — от трех до шестнадцати.
       Она натягивает на самого младшего флизилиновую курточку, вытирает сопливый нос и протягивает мне руку с обгрызенной соской. Спохватывается и сует соску малышу. Она без косметики, прямые, неубранные волосы заколоты на затылке, чтобы не лезли в глаза. На ней три платья-балахона, кофта и пальто. Такие же закутанные дети цепляются за юбку. Она так непохожа на звезду, при виде которой замирает Кабул...
       Матин – профессор истории Кабульского университета. Он неплохо вспоминает о тех русских. При них он получал 5000 афгани (в 80-е это большие деньги), тратил их на книжки и одежду. И каждый месяц был паек — мешок сахара, мешок муки и мешок картошки.
       Матин шумно вздыхает, его лицо в мелких оспинах приобретает выражение добродушной озабоченности.
       – Как все изменилось!
       Джамиля молчит, хмурится и вдруг бросается в спор с мужем.
       — У меня нет хороших воспоминаний о русских! Мне до сих пор иногда снятся танки в Кабуле. И день помню – 6 января 80-го. Мне было пятнадцать…
       — А через год мы познакомились, помнишь? – пытается сгладить неловкость Матин.
       Зря он думает, что при мне нельзя говорить о советских танках. Я – другая русская.
       — ...Сейчас я принесу фотографии… — сказал Матин и пошел на балкон.
       У них там стеллажи с книжками.
       ...Ноги быстро немеют от холода. А Джамиля, ее муж, дети – все они босые. Интересно, а они вообще знают, для чего эта белая гармошка под окном?
       Мне приносят одеяло, потом еще одно.
       — И сколько лет у вас батареи не грееют?
       — С 92-го. Как получили эту квартиру, – вспоминает Джамиля. – Мы тогда очень радовались, потому что все деньги уходили на аренду жилья.
        Хрущевка и в Афгане хрущевка. В них очень душно летом и до костей пробирает зимой… А еще здесь советские инженеры придумали иезуитскую штуку. Все дома окнами выходят на север и на юг. Солнце освещает их только с торцов.
       — Мои дети не растут, потому что нет солнца, – говорит Джамиля.
       Зимой они выходят греться на улицу под солнце. А ночью, когда в Кабуле может быть и минус двадцать, они выносят из лоджии огромный стол, который нашли где-то на развалинах, накрывают его коврами, ставят под столом буржуйку, и все вместе спят вокруг нее под столом.
       Старший сын Джамили Саид приносит мои протертые от пыли ботинки, мое пальто и свою куртку и уговаривает все это надеть.
       — Бабка умерла в этой квартире от ревматизма. У матери тоже очень сильный ревматизм, и она говорит, что скоро умрет. Я обещал заработать деньги и снять ей дом, где много-много солнца. Я ездил в Баграм, чтобы устроиться к иностранцам переводчиком, но меня туда не пропустили.
       Из-за Рамадана мои хозяева ничего не ели. Только настойчиво угощали меня яблоками. И жевали только мы с трехлетним Забиром.
       Я спросила, как с продуктами, не дошли ли те мешки риса, на которых мы летели в Кабул. Саид ответил, что маму не включили в списки на гуманитарную помощь. Многие думают, что она богатая.
       — Меня не позвали, а сама я просить не буду! – запальчиво сказала Джамиля.
       — А чем детей кормить будете? – тихо спрашиваю.
       Саид молчит, не переводит, он один в семье бегло говорит по-английски. Смотрит мимо меня.
       — Не надо, она сейчас заплачет…
       …В половине четвертого за Джамилей приехала белая «Волга», и она стала собираться на работу. Через двадцать минут перед нами стояла та самая Джамиля, от которой теряют голову моджахеды. Завитые волосы, яркая косметика, красивое элегантное платье, остроносые туфли на каблучках. И... ажурные колготки — единственные, которые я видела в Афганистане. Самая знаменитая женщина Кабула поцеловала мужа, накинула голубую паранджу и ушла на работу.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera