Сюжеты

ЛОНОВОД

Этот материал вышел в № 05 от 24 Января 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Читателям «Новой газеты» она больше известна как автор интервью и сюжетов. Так называемой «широкой публике» — как соавтор популярных песен (композиторы, с которыми она охотнее всего сотрудничает, — Давид Тухманов и дочка Раиса Саед-Шах)....


       
       Читателям «Новой газеты» она больше известна как автор интервью и сюжетов. Так называемой «широкой публике» — как соавтор популярных песен (композиторы, с которыми она охотнее всего сотрудничает, — Давид Тухманов и дочка Раиса Саед-Шах).
       Что же касается ее прозы, за ней читателям уследить трудно — Анна публиковала ее в разных газетах, журналах и альманахах, а отдельной книгой до сих пор не издала.
       Анна Саед-Шах вообще не суетится и, хорошо зная цену всяческой попсе, сознательно не участвует в литературной тусовке
       
       Дома безнадежно спал муж. Опять в кресле. Как бы и есть он, и нет его. Везет же таким: встал, пошел в контору, вернулся, надел халат — и никаких забот.
       А ботинки сырые. Значит, недавно заявился. Значит, от любовницы.
       В неверности мужа Марина не сомневалась: всегда одинаково невнимателен, в глаза глядит слишком прямо, а на вопросы о нерабочих часах отвечает без запинки. Опять нашатался и спит, довольный. Взять бы вот сумку да как треснуть!
       Мокрую от снега кроличью шубку Марина повесила поближе к куртке мужа — так естественней случайно перепутать карманы. Нашатался и дрыхнет. Изменник!
       Хорошо, что не знает про Лору Михайловну. Эта жуткая чистюля мужа по носкам вычислила. Он у любовницы, видимо, своих тапочек не имел, а по привычке разувался. И все улики в дом на носках приносил. Лора Михайловна полгода терпеливо собирала доказательства вероломства, целый клубок намотала и в один роковой день пригласила специалиста: чьи, скажите на милость, такие жесткие лахудры? Оказались очень ценной породы. Один кобель на весь микрорайон. Волкодав. И пришлось разводиться. Очень ей не хотелось, да пришлось — больно улики веские.
       — Ты, Мариш, не стесняйся, шарь поглубже, это мелочь звенит.
       — А вот и нет. Там еще хрустит что-то.
       — Так это письмо тебе. С утра в кармане таскаю».
       «Опять выкрутился, — не без удовольствия отметила Марина. — Интересно, кто это про меня вспомнил?»
       «Здравствуйте, уважаемая Марина. Пишет совсем не знакомый Вам пока что мужчина из маленького, тоже, скорее всего, незнакомого городка на Волге. Звать меня Алексеем, но дело сейчас не в этом. Прочитал недавно в газете ваше стихотворение и потом все ходил, ходил вдоль берега. Замечательные строчки вы сочинили. Я это стихотворение переписал и ношу теперь в своем кошельке. Оно мне дороже денег. Хоть человек я небогатый. Если, устав от исключительно духовной общественной жизни, вы выберете «чудное» (А. Пушкин) мгновенье, то черканите тройку-пяток новых произведений. И хоть человек я маленький, а ваш большой талант оценить смогу.
       С надеждой, Ваш Алексей».
       — Петр! Погуляй на ночь с Джефом, я хочу поработать.
       — У тебя ведь нитки кончились.
       — Какие нитки? Я печатать буду. Или ты возражаешь?
       — Ну что ты! Работай на здоровье и не беспокойся. Я, если нужно, долго могу гулять. А знаешь, Мариш, из клуба звонили. Скоро Джефа вязать. Сказали, борзые в два раза подорожали. Я тогда пиджак смогу купить или зонтик. А тебе — шаль. Ты ведь все-таки поэтесса. — Он погладил Марину по руке. — Ты, главное, пиши.
       …Марина писала, а Алексей отвечал. Он признался, что Марина стала для него смыслом жизни. И что пусть она обязательно приедет, когда тронется лед. Потому что живет он по другую сторону Волги, а зимой паром не ходит. Люди и машины добираются по льду, только машины быстро, а люди медленно. Лучше весной. А уж он постарается. Уж он устроит ей такую Болдинскую осень!
       Письма приходили через день, раздражая, смущая и вселяя неясную тревогу, похожую на надежду.
       В эту зиму что-то произошло со временем. Его забыли передвинуть, и получалось, что темнело в три часа дня. И чем длиннее становились вечера, тем появлялось больше времени думать в таком лирическом ракурсе: почему не навестить одинокого человека. Петр и не заметит. Что ему до моей души. А я хорошему человеку стихи почитаю, пусть послушает на здоровье.
       Марина вставала рано. Спускалась к почтовому ящику за письмом и, выпроводив Петра на его глупую работу, отправлялась по магазинам. Иногда ей попадались не очень дорогие продукты с долгой датой хранения. Она прятала их под кровать и до прихода Петра вязала из Джефа носки очень большого размера.
       Однажды вечером, потянувшись в кресле, Петр нечаянно воскликнул:
       — Господи! Как все обрыдло! Уехать бы куда глаза глядят.
       — Вот именно, — подхватила Марина, — я бы к маме поехала, да нам Джефа вязать.
       — Мама важнее, — возразил Петр.
       И лед тронулся.

       
       Что может быть безнадежнее слова «никогда»? Ничего, решил Петр и храбро постучал в дверь соседнего кабинета. Он был одержим единственной целью — успеть изменить Марине. Как обыкновенный муж — обыкновенной жене. Ведь когда Марина станет знаменитой, это будет предательством, обыкновенным комплексом неполноценности. Лучше уж раз — и все. Чтоб не мучиться. Если в помыслах завелось. Так даже в Писании сказано... Лишь бы Наденька уступила.
       Наденька кокетливо приняла гвоздику, укоротила стебель и приколола к волосам.
       — Наденька, — сказал он, — у меня дома итальянское шампанское. Приходите в гости. Сегодня.
       …Она вошла в квартиру осторожно, как возвращается загулявшая допоздна школьница, боясь разбудить строгих родителей. Увидев напрягшегося Джефа, не испугалась, не погладила угодливо по башке, а поздоровалась, как с равным, и, схватив в охапку Мурку, расположилась в любимом Маринином бархатном кресле.
       — Ну, где ваше шампанское?
       И тут, как в плохом кино, раздался звонок в дверь.
       — Кто? — прошептал Петр в замочную скважину.
       — Из клуба.
       В глазок он увидел лицо девочки-подростка. Петр открыл.
       Обе, и девочка, и ее сука, дрожали от страха. Джеф, почуяв праздник, выскочил в переднюю, закружил вокруг незнакомой блондинки.
       — Кари, входи, — скомандовала девочка, но Кари еще плотнее прижалась к резиновому сапожку хозяйки.
       — Ну входи же, бедная моя. — Девочка потянула за удавку.
       — Первая вязка? — озабоченно спросил Петр.
       Девочка кивнула.
       — Да что я тут с тобой разговариваю? Где родители?
       — Они на свадьбу к дяде Саше полетели, — объясняла девочка, скидывая пальтишко и переобуваясь в Маринины тапочки. — А в клубе велели срочно.
       — Ты хоть соображаешь, чем они тут будут заниматься? В каком классе учишься? — В его голосе зазвенели отцовские нотки.
       Девочка замялась, схватила сапожки, и ее глаза как-то сразу заволокло.
       — Что вы на меня кричите? Все я соображаю! Небось в однокомнатной квартире живем.
       Наденька, про которую Петр посмел забыть, выросла между ним и девочкой.
       — Ты его не слушай, он у нас всю жизнь такой нервный. Иди в ту комнату, сказки почитай или музыку послушай. Любишь музыку?
       — Люблю. — Девочка с восхищением разглядывала красивую Надю.
       — Тогда иди и слушай.
       — А на чем?
       — На пианино, — не растерялась Наденька. — Если не умеешь — учись. Иди и закрой дверь.
       «Здорово у нее получается командовать. Как пионервожатая», — Петр отпустил Джефа.
       — Ну смелей, что слюной брызгаешь? А ты, дура, куда?
       Невеста по-пластунски, почти сросшись с полом, пыталась добраться до комнаты, где ее хозяйка слушала пианино. Но когда Джеф облизывал ей ухо или пытался носом приподнять с пола, Кари угрожающе скалилась.
       — Придется намордник надеть. Первый раз они всегда так, — объяснял Петр, прилаживая намордник. — Вообще-то сначала положено побегать где-нибудь в лесочке, поиграть, принюхаться. Ну вот, теперь ее можно поставить.
       Он потянул удавку. Кари вскочила, дернулась в сторону, но, почуяв силу удавки, притихла. Теперь Джеф бесстрашно подбегал к ее хвосту и, подпрыгивая, выбрасывал передние лапы, пытаясь обхватить невесту за «талию». От его тяжести лапы у Кари подгибались, и она валилась на «колени», взглядом благодаря Петра за то, что тот вовремя ослаблял строгий ошейник.
       — Совсем молоденькая. И слишком мелкая. Может не получиться. Что они там в клубе думали? Даже если получится, Джеф долго не простоит на полусогнутых.
       — И долго они должны стоять?
       — Это от Джефа не зависит. Уж как она его отпустит.
       В этот самый момент у Джефа почти получилось. Он все-таки сумел обхватить Кари передними лапами и, царапаясь, пытался на ней удержаться.
       — Хвост! — крикнул Петр. — Держи ей хвост! Правее! А теперь перехвати грудную клетку. Снизу, чтоб не упала. Снизу! Крепче держи! — командовал он, помогая Джефу, смешно перебиравшему задними лапами.
       Наконец Кари замерла, лапы Джефа ослабли, и он буквально повис на новобрачной.
       — Я держу, — успокоила Наденька, изогнувшись до формы табуретки.
       Какая она экстерьерная, отметил Петр, осторожно разворачивая Джефа. Но вот животные оказались хвостами друг к дружке, и Петр, облегченно вздохнув, опустил передние лапы пса на пол.
       — Ничего себе развлечение! — прошипела Наденька. — У меня уже спина болит так стоять. — Хотя, по оценке Петра, все стояли просто замечательно.
       Сам Петр сидел на корточках, подпирая плечом пузо Джефа.
       Животные, высунув пенистые, как от шампуня, языки, громко цинично дышали, закатив глаза. Их слюни капали то на руки Наденьки, то на плечо Петра. Наденька боялась пошевелиться.
       — Мне противно, я сейчас не выдержу.
       Животные неожиданно отпрянули друг от друга, забрызгав пол, Наденькины колготки и брюки Петра. Петр понесся за тряпкой, а Наденька, топая ножками, тихо, без слов, кричала. Из соседней комнаты раздался марш Мендельсона.
       — Немедленно вымой мне ноги!
       Петр бросил тряпку и побежал за тазиком.
       — Девочка! Забирай свою дуру и уматывай.
       Дура тем временем успела переменить характер и с интересом обнюхивала развалившегося у балкона Джефа.
       — Дяденька, вам за вязку сейчас заплатить или щенком возьмете? — Девочка беспардонно взирала на Надины колготки.
       — Приходи послезавтра, для страховки, тогда и решим, — ответил из ванной Петр. — А теперь иди.
       
       Он принес таз с теплой водой. Надя снова села в любимое Маринино кресло.
       — Мой мне ноги, я не хочу до них дотрагиваться.
       — А воду пить не заставишь? — Петр присел на колено, стянул с Наденькиных ножек колготки, намылил руки и повел, поплыл, заскользил ими по мягким подвижным икрам.
       Взгляд Наденьки, блуждая по стенам, остановился на фотографии, где Джефа держит за поводок немолодая щербатая женщина.
       — Это что, и есть твоя поэтесса? — И она убрала мокрые руки Петра со своих юных колен, натянула колготки, зашнуровала кожаные ботиночки. — Ну ты даешь! Проводи лучше до метро.
       — А шампанское?
       — Как-нибудь в другой раз.
       — Как хочешь, мне все равно нужно Джефа выгулять, — зло уступил Петр, — а то он после вязки может прямо дома кучу наложить.
       Заметив, как перекосилось Наденькино личико, Петр воодушевился:
       — Когда он находит место, а обычно ему нравится вон там, возле мусорного бака, так забавно садится — ну прямо вылитый кенгуру, глаз не оторвать.
       Петр зря старался. Наденька уже не слушала.
       — Ты что, отомстить ей хотел?
       Петр оторопел. Такая мысль не приходила ему в голову.
       — Отомстить? За что?
       — Откуда мне знать ваши расклады? Может, за то, что некрасивая, за эти нитки кругом, за тараканов. Или за то, что у тебя давно нет сил и желания любить ее, а надо.
       — Что значит — надо?
       — Ну как же! Ведь нужно еще как-то прожить лет пятьдесят вместе? Или за то, что вместо детей собаками размножаетесь. Или потому, что возлагал на нее надежды, а она бездарная!
       — А вот это неправда! — хрипло выкрикнул Петр. — Немедленно извинись!
       Наденька ликовала, что сумела сделать ему противно. Она собралась посильнее наступить на больное место, как вдруг со стороны Петра остро почувствовала враждебность, очень похожую на опасность.
       -— Немедленно извинись! – глухо и жестко повторил Петр.
       — Извини. Извини, пожалуйста.
       Они молча дошли до входа в метро, не зная, как распрощаться.
       — Если хочешь, я приду с Джефом помочь. И шампанское выпьем. Ты, главное, не переживай. — И она резко порхнула, как мошка на свет, в трубу подземки.
       
       И все-таки неправда, размышлял Петр, поправляя бархат на Маринином кресле, не собаки их связывают и не только любовь к Маришиным стихам. Он мог, преодолев природную лень и стеснительность, добиться расположения какой-нибудь хорошенькой молодой женщины вроде Наденьки. И спал бы с ней каждый день в одной кровати под одним одеялом. Вот только не поздновато ли привыкать к новому человеку, к новой женщине, к другой жене? Трудно. Петр искренне верил, что думает именно так. Очень уж не хотелось признаваться даже самому себе, что на самом деле все совсем наоборот. Ну как может новая женщина успеть привыкнуть к нему, не разлюбив? Ведь тут много всяких причин: и его патологическая нелюбовь к душу, занашивание до смерти носков и рубашек. Ведь если эта его жена, Марина, сама рассеянна и несуразна, то другая может все заметить. Или придется стирать самому. Ну уж нет! А эти коварные звуки, приумножаемые эхом унитаза. А та, другая, в это самое время кушает шоколадку — ведь молодой жене придется обязательно покупать шоколадку!
       Нет и еще раз нет. Все-таки привязанность к природе собственных привычек куда сильнее и страшнее другого страха. Страха не перемены жизни. Ведь это именно ты стараешься сохранить рядом уже привычного тебе человека. Именно этот человек охраняет тебя и твои неполноценности от чужого глаза. Он, то есть Марина, знает заранее, как ты смешон. Но уже никогда не засмеется. Потому что давно отсмеялась.
       …Марина вернулась днем. В квартире стоял невыветренный горьковатый знакомый запах. Значит, Петр сам повязал Джефа. Милый, верный Петр… Поперлась! Отблагодарить благодарного читателя!
       Марину знобило. Должно быть, на пароме продуло. Выпив таблетку, она укуталась в ватное одеяло. Какая же она поганка. Как он там пропел при встрече? «Вот и встретились два одиночества»? Два ничтожества, вот кто они. Она и этот, тоже непризнанный гений: «О Волга, мать-река России! Как ты могуча и красива!».
       А какие большие носки она связала! Сколько продуктов навезла, чтоб этот плюгавый в два присеста слопал. Но это еще можно стерпеть. Если б он только ел и пил, пил и ел, то еще ничего. И даже когда среди ночи голяком подполз к кровати и скомандовал: «Женщина! Подвинься! Я тебя иметь буду!» — и Марина, привыкшая к очередям, невольно подвинулась, — даже это можно было стерпеть, тем более что и нечувствительно. Все, все она готова была простить ему за свое легкомыслие. Кроме розовых листочков с его стихами, развешанных в резных рамках по всем стенам, с авторским автографом. Этого Марина простить не могла, потому что именно с ним, Алексеем, в письмах договорилась о родстве душ. И это именно он, как никто, оценил ее талант.
       Петр пришел, как обычно, вовремя и, кажется, обрадовался ее неожиданному возвращению.
       Они сидели в кухне, и он что-то расспрашивал про дорогу и про мать. Жива ли, здорова. Марина отвечала почти впопад: «Да, вроде жива, а там — кто ее поймет»,— и выдерживала удивленные взгляды Петра.
       Они ели пюре с сардельками, запивая шампанским, и подсчитывали, сколько всего купят летом на проданного щенка. Марина хотела во что бы то ни стало приобрести мужу дорогой костюм, а Петр упрямо настаивал на шали.
       А потом они вдвоем гуляли с Джефом. И когда тот подбежал к своему мусорному баку, Марина вдруг рассмеялась:
       — Петь, можно я тебе одно стихотворение прочитаю? А ты оцени. Вот:
       О Волга! Мать-река России!
       Как ты могуча и красива!
       Я в лоно вод, почти босой,
       Вхожу и телом, и душой…
       

       Ну как вирши?
       — Вполне. Мне вообще твои стихи нравятся. Только, прости за дилетантство, я одно слово не понял: лоновод. Что-то знакомое, а вспомнить не могу. Но вообще-то красиво звучит. Ло-но-вод. Так что это, лоновод?
       Марина смерила мужа посторонним, насмешливо-отчаянным взглядом.
       — Лоновод? А это труба такая. Как туннель. Нырнешь в нее и веришь: там свет, любовь, близость. А доплыл до конца — и ничего.
       — Как? Абсолютно ничего?
       — Ну не совсем. Что-то, наверное, все-таки есть, раз мы все туда ныряем. Только это уже будет какое-то другое слово.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera