Сюжеты

ПЕРЕВОД «СЛОВА О ПОЛКУ ИГОРЕВОМ» НА МУЗЫКУ ШОСТАКОВИЧА

Этот материал вышел в № 06 от 28 Января 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Переводить этот шедевр, таинственный и по своему происхождению, и по многим историческим и метафорическим загадкам, щедро рассыпанным, может быть, не одной рукой, а руками многих переписчиков, — дело рискованное. Лучший перевод из первых,...


       

  
       Переводить этот шедевр, таинственный и по своему происхождению, и по многим историческим и метафорическим загадкам, щедро рассыпанным, может быть, не одной рукой, а руками многих переписчиков, — дело рискованное.
       Лучший перевод из первых, по-видимому, принадлежит В. Жуковскому, а из последних — И. Шкляревскому, но в них мне все-таки не хватает звонкости, которую могла бы придать фольклорная ассонансная рифмовка при живом, гибко меняющемся ритме, легко меняющем обличия, словно князь Игорь во время побега из плена.
       Музыкальный ключ к переводу я вдруг нашел в «Казни Степана Разина» — причем не столько в моих стихах, сколько в оратории Шостаковича на эти стихи. Но мне хотелось, чтобы «Слово» было современно не только по инструментовке, но и по смыслу.
       Конечно, наше понимание истории гораздо трагичнее, чем у князя Игоря и его дружины. Наш не представимый для них опыт — это и две мировые войны, и затяжная холодная война, и угроза третьей мировой, и множество так называемых локальных войн, и Хиросима, и ГУЛАГ, и сегодняшний кошмар камикадзевского терроризма. Но разрушительная, неоправдываемая суть войн остается той же самой во все времена. Слишком многие люди, несмотря на то, что война началась не по их воле, бывают наказаны смертью за чужие преступления. Именно это происходило в Боснии, Косово и продолжает происходить в Чечне, где гибнут и русские, ни в чем не повинные молоденькие солдаты, и ни в чем не повинные мирные чеченские жители.
       Даже во время, может быть, самой справедливой за всю историю войны — войны с фашизмом — наша артиллерия тоже била по своим. Нежестоких войн не бывает.
       Об этом когда-то и написал автор «Слова о Полку Игореве» — первый русский классик, чье имя нам до сих пор не известно.
       Я старался сохранить все лучшее в «Слове», отсекая лишь архаизмы, хотя в некоторых случаях их восторженно сохранял, включая в текст моего «переклада». Я чуть-чуть изменил даже название и не могу обьяснить почему — просто-напросто оно именно так естественно уложилось в мой «переклад», который начал жить по своим законам. Приходилось обходить «темные места», не просветленные даже такими блестящими знатоками, как порой совсем не сходящиеся во взглядах на «Слово» Д. Лихачев, Б. Рыбаков, М. Гаспаров.
       Я, благодарный им, тоже начал «не сходиться с ними» и настолько проникся духом «Слова», что стал жить в том времени, что-то домысливать, о чем-то догадываться, что-то рискованно предполагать и дописывать.
       Не включая воображение, можно делать только мертвый подстрочник. А моя главная задача, как я уже говорил, была музыкальная, а не лингвистическая. Я безбоязненно сокращал все то, что утяжеляло текст, отнимало у него летучесть: географические названия, необязательное перечисление имен, некоторые повторения. Я перекладывал не древнеславянский на современный русский, а древнеславянский на звучавшую во мне внутреннюю музыку. Я подчинился именно музыке, и она сама подсказывала мне порядок слов, диктуя то удлинение, то укорачивание строки.
       Хотя было почти доказано, что «растекаться мыслью по древу» на самом деле означает «растекаться белкой по древу», я все-таки оставил эту ставшую русским национальным афоризмом очаровательную ошибку.
       Я разрубил запутанный узел споров о том, что такое Кара и Жля, приняв сторону Олжаса Сулейменова, к ошеломлению «словистов» когда-то открывшего, что эти два слова произошли от тюркского Кара Жлян — «черный змей». Описывая израненного молодого князя Владимира, я вышел на невольно родившийся в лоне подлинника собирательный образ русских людей: «Себе самим не судьи, мы раны, а не люди». Этого не было в тексте, но это как бы исходило из него, мерцало между строк. Есть и другие «вольноcти», но все они вдохновлены волшебно втягивающей, пенящейся заколдованной воронкой оригинала, а не моим желанием покрасоваться.
       Мой перевод — лишь одна из попыток, происходящая от безмерной моей любви, а вовсе не претензия на то, что именно этот вариант — окончательный.
       Самым большим препятствием для меня был финал. Он показался мне слишком бравурно скороговорочным, слишком прославительным, совершенно не соответствующим многим справедливым упрекам князю Игорю и другим князьям в «злате слове Святослава». Ведь все-таки дружина погибла, и далеко не сразу князь Игорь решился на побег из плена. Инстинкт, немаловажный при переводе, подсказывал мне, что в финале когда-то должно было быть нечто другое, реквиемное, возвращающее нас к предыдущим страницам. Не только я, но и некоторые профессиональные исследователи считают, что финал был переписан гораздо позднее двенадцатого века и, может быть, в угоду тогдашнему «княжескому соцреализму» был предназначен для услаждения слуха князей на каком-то торжественном пиру.
       В нынешнем финале очень уж удивляет отсутствие горестных мыслей после такого сокрушительного поражения князя Игоря. Мысль, что это поражение было наказанием за непослушание Божьему знамению, исчезла, подмененная немотивированным славословием.
       Я стал искать выход — опять-таки не умственный, а чисто музыкальный. Этого требовал симфонизм самого «Слова». Я ощущал в финале некую вопиющую пустоту и готов был поклясться, что пустота эта не изначальная, а поздняя, привнесенная. Я стал думать: что же здесь могло быть когда-то, на месте сегодняшних пустот, чтобы уравновесить все восторженные восклицания и победно грохочущие колокола?
       И вдруг мне показалось, что я нашел разгадку. Чаще всего в «Слове» повторяется реквиемная «тема костей», которыми усеяно поле битвы. Когда такой рефрен звучит на протяжении всей симфонии, по всем музыкальным законам он обязательно должен возникнуть и в финале. Тогда я и осмелился после каждого прославления князей как бы осторожно касаться пальцами струн, чтобы траурными сдержанными звуками предупредить ликование о том, что оно не должно превращаться в забвение мертвых.
       Меня мучило, что, может быть, никто не поймет, почему я решился на такую «вольность», да еще и в финале, как вдруг получил письмо от лично мне не знакомого ученого Института мировой литературы Виктора Кожевникова, который так охарактеризовал свою концепцию «Слова»: «Это поэма о трагическом походе князя Игоря, который в погоне за славой, искушаемый страстью, не внял знамению Божьему, явленному в виде солнечного затмения, преграждающего ему путь, повел в поле свои полки и погубил их, сам попал в плен, но бежал из него. Игорь приходит в храм, чтобы покаяться и помолиться о погубленной дружине. Игорь возвращается в отчий дом как блудный сын, много прегрешивший. Автор (христианин) радуется его возвращению, поет ему славу, но и напоминает ему о гибели дружины».
       Прочитав это письмо, я счастливо почувствовал, что после всех попыток в течение многих веков покрыть лаком «бюрократического патриотизма» эту великую трагедию, превратив ее в поддельную палехскую шкатулку, «Слово о Полку Игореве» всегда найдет на Руси тех людей, кто услышит в шелесте страниц голоса погибших, которых мы не имеем права забывать.
       
       Евгений ЕВТУШЕНКО
       

       
       Несмотря на свою преподавательскую работу в США, связанную с многочисленными перелетами, Евгений Евтушенко заканчивает составление трехтомной антологии «В начале было Слово. Десять веков русской поэзии». Это огромный труд, первая попытка выбрать лучшее из всего, написанного поэтами по-русски, и собрать в одном издании. Трехтомник выйдет в издательстве «Искусство». Среди главных текстов первого тома, естественно, «Слово о полку Игореве». Не удовлетворившись ни одним из многочисленных переводов этого литературного памятника, Евтушенко решил сделать свой. Насколько он ему удался, можете судить по главам, которые сегодня печатаются впервые. Евгений Александрович любезно предоставил свой перевод, который он сам называет перекладом, «Новой газете». А целиком его «переклад» «Слова...» читайте в антологии...
       
       СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВОМ

       
       
       1
       
       А не пора ль начать нам, братья,
        пока все боли мы не выговорим,
       не плач по мертвым, не проклятья,
        а песню о походе Игоревом?
       Мы Русь телами измеряли
       и ей мечом не изменяли.
       Мы кровью землю измарали.
       Так не пора ли, не пора ли?
       
       Пусть эта песня льется лепо
       и даже на пирах не пьяно,
       из былей сложена, а не по
        лишь замышлению Бояна!
       Боян дружил орлино с высью,
       шел по земле нездешней поступью,
       по древу растекался мыслью
       и серым волком стлался по степи.
       И зачинали песнь высокую
       персты прозрачные, как струи.
       Он их пускал, как десять соколов
        на стаю лебедей, — на струны.
       Какую лебедь брал по праву,
        та лебедь первой пела славу
       то любомудру Ярославу,
        то мстителю за Русь — Мстиславу.
       В той песне воскресали, бредя,
        все те, кого в курган поклали.
       Хрипел зарезанный Редедя
       перед касожскими полками.
       Хотя Боян и пел не слезно,
       но струны он терзал руками,
       и гусли так рыдали, словно
        раскатом реки рокотали.
       И Русь в усобицах не вымерла.
       Начнем рассказ с «давно»,
       не с «давеча»,
       от князя старого — Владимира,
        до Игоря, до Святославича.
       Мы в стольких битвах умирали,
        и кости волки подбирали,
       но разве гусли все сыграли?
       Так не пора ли, не пора ли?
       <…>
       
       4
       Что судьба нам напрядет?
       Еще пряха молода.
       Чует конь, что бой грядет.
       Конь кусает повода.
       А князь Игорь медлит,
       ждет
       брата Всеволода.
       И сказал ему Буй Тур Всеволод:
       «Брат мой, нет светлей тебя,
       света светлого!
       Степь –
       она просторней гроба.
       Рядом нам не тесно лечь.
       Святославичи мы оба.
       Дай твой меч!
       А вот — мой меч!
       Оседлай, мой брат, скорей,
       всех своих борзых коней,
       а мои сноровистые
       аж до искр подковистые...
       Мучат их у Курска
       оводов укусы,
       но, скучая, конь любой
       каждой жилкой
        рвется в бой.
       И мои куряне
       тож не на печи —
       возложили длани
       на тяжкие мечи.
       Под боевыми трубами
       в полях, покрытых трупами,
       как повитухи, битвы
       нас кутали в молитвы.
       
       Под трубами повиты,
       кровушкой обмыты,
       под шлемами взлелеяны,
       пожарами овеяны,
       с конца копья вскормлены
       полынным хлебом с комьями,
       вот они —
        русичи.
       Их бы в камне высечи!
       
       Им все дороги ведомы
       с колдобинами-бедами.
       Им знамы все яруги,
       и луки их упруги,
       колчаны отворены,
       сабли заговорены.
       Скачут они вместе
       полем,
        сквозь дубравы,
       ища себе чести,
       а князю —
        славы».
       5
       И вступил Игорь-князь
       в злат
        стремень,
       сам в ловушку заманясь.
       Взгляд —
        кремень.
       Солнце,
        тьмой залив глаза,
       путь преграждало.
       Стоном
        грузная гроза
       птиц предупреждала.
       Встрепенулся сонный Див
       на вершине дерева.
       Пробурчал,
        всех пробудив:
       «Это что за деево?»
       И еще промолвил Див,
       ржанье ухом ухватив:
       «Слушайте по моему,
       Волга и Поморие!
       Корсунь, Сурож —
        слу-шай-те!
       Али уши не те?»
       
       Ржанье,
        словно дикий рык,
       так, что вздрогнул каменный
       идол —
        старше всех старик
       из Тмутаракании..
       
       Это не от черных туч
       полосы —
       это движутся вдоль круч
       половцы
       с клекотом,
        кликами
       к Дону Великому.
       И даже ночь телегами
       поскрипывает,
       как будто это лебеди
       вскрикивают...
       
       А князь Игорь
        войско
        к Дону ведет.
       Ой, как много воска,
        да будет ли мед?!
       Волки накликают
        по яругам грозу.
       Желтыми клыками
        тьма грозит: «Загрызу!»
       Никому, кто лег там,
        савана не шьют,
       а орлы клекотом
        на косточки зовут.
       Бредится ли, снится,
        а из темноты
       брешут лисицы
       на червленые щиты.
       
       Что принесет заря?
       Меч вдосталь закален?
       О, русская земля,
       уже ты за холмом!
       
       <…>
       9
       Что приспело трубам спеть
       рано перед зорями?
       Разве мало кровью степь
       изузорена?
       А князь Игорь повод сжал —
       брата Всеволода жаль.
       Повод укорачивает,
       полки заворачивает.
       Бились день,
        потом другой.
       Всюду мягко под ногой,
       мертвецы по всей степи —
       на сердца не наступи!
       Смерть красна,
        когда прилюдна.
       Лихо сабли игрывали,
       но на третий день к полудню
       пали стяги Игоревы.
       
       Последние обьятья.
       Последний свет в лице.
       Так расставались братья.
       Так отражались братья
       в Каяле,
        во реце.
       И одиноко стало,
       и мысль пришла,
        страшна,
       что битве недостало
       кровавого вина.
       Ах, русичи,
        вы были
       цвет Русския земли.
       Вы сватов напоили,
       а сами полегли
       в нее
        и за нее,
       в былье
        да небылье.
       Русичи,
       русичи —
       мертвым счет
        на тысячи.
       Трава не в землянике —
       а в ранней кровенике,
       но разве кровь права?
       И, как вдова, все никнет
       от жалости трава.
       Печаль сильнее гнева
       и злобищи мирской,
       и приклонилось древо
       к земле с такой тоской...
       
       10
       Невеселое время надвинулось,
        братья.
       Рать была, как пустыней накрыта,
        и нет больше рати.
       Гневной девой Обида взвилась осиянно
       над порубанным войском
       Дажь-Божьего внука,
       и вступила Обида на землю
       Трояна,
       натянув тетиву беспощадного лука.
       Заплескала обида,
        как белая лебедь,
        крылами
       в море синем,
        которому Дон
       посылает убитых,
       и чуть крылья она не сожгла,
        раздувая усобиц разбойное пламя,
       а от этого всем божьим тварям
       убыток.
       И князья воевали
       не против поганых, а друг против друга.
       Бить своих, чтоб чужие боялись, —
       и это заслуга?
       
       И князья говорили: «Все это — мое,
        и мое — остальное»
       а про малое:
        «Это — великое».
        Вот что кончалось войною.
       <…>
       
       19
       Где вы, храбрые, Романе,
       Мстиславе!
       Ваши воины в бурьяне,
       в канаве?
       
       Среди стольких трусов подлых
       что-то вас влечет на подвиг,
       но не злато,
        не почет —
       а достоинство влечет.
       
       В этих смутах,
        в мутных войнах
       кто-то должен быть в достойных,
       делая достойным бой
       не победой,
        а собой.
       
       Игорю померк солнца свет.
       Игорь жив,
        но Игоря нет.
       
       Не добром сронило
       дерево листву.
       И по Роси,
        и по Суле —
       за висюльки
        и посулы —
       городов дележ,
        подобный воровству.
       
       Делят степи на скаку,
       делят даже воду в сите....
       А Игорева храброго полку
       не воскресити.
       Мстиславе и Романе,
       вас ждет безбрежный Дон.
       Что слышится в тумане?
       Победы нежный звон.
       
       И Ольговичи с вами,
       и раненое знамя,
       и что-то,
        словно свет,
       чему названья нет..
       
       20
       Ингварь, Всеволод,
        и три
       Мстиславича —
       не худого вы гнезда
       соколы!
       Не по праву, что внутри, —
       по бесправищу
       разорили вы, князья,
       землю ссорами!
       
       Где же ваши копья, шлемы
        и щиты
       польские?
       Оградите Русь от нищеты
       стрелами,
       чтобы половцы у вас в ногах
       ползали,
       и просили «Пощади!»,
       припав к стремени.
       
       Покажите,
        князья,
        удаль бранную
       и за Игоревы раны
        бросьтесь в рубку
       и за самую большую нашу рану —
       землю Русскую!
       
       <…>
       
       24
       В Путивле плачет Ярославна
       одна на крепостной стене
       о всех, кто пал давно,
       недавно,
       и о тебе, и обо мне.
       
       По-вдовьи кличет, чайкой кычет:
       «Дунайской дочкой я взлечу,
       рукав с бобровой оторочкой
       в реке Каяле омочу.
       
       Не упаду в полете наземь,
       спускаясь к мужу своему,
       и на любимом теле князя
       крылами нежно кровь зажму».
       
       В Путивле плачет Ярославна,
       оплакивая, как во сне,
       со славой павших и бесславно,
       но на одной для всех войне.
       «О, господин ветрило, ветре,
       зачем ты веешь вперекор?
       Ты лучше мои слезы вытри,
       а стрелами не бей в упор.
       
       Тебе прийти бы, ветре, в разум
       наполнив парус кораблю.
       Пошто мою любовь и радость
       развеял ты по ковылю?»
       
       В Путивле плачет Ярославна
       одна на крепостной стене:
       «Ты, Днепр Словутич
       крутонравный,
       пробился в горной крутизне.
       
       Ты на себе лелеял чаек
       и Святославовы ладьи.
       Спаси любимого, качая
       его под парусом любви».
       
       В Путивле плачет Ярославна
       одна на крепостной стене:
       «О, солнце, ты ни с кем не равно!
       Согрей всех в мире, кто одне.
       
       Но пожалей
       тех, кто на муки
       в твоих лучах обречены.
       Расслабило им жаждой луки,
       заткнуло горем колчаны.
       
       Ты не убей жестоким зноем
       в безводьи воинов Руси.
       Любимых тенью мы прикроем —
       мы их спасем, и ты спаси!»
       
       В Путивле плачет Ярославна
       одна на крепостной стене,
       и слезы, опускаясь плавно,
       сквозь волны светятся на дне.
       
       25
       Море вздыбилось по-вражьи.
       Пена, как ведьмачья пряжа.
       Вихри тучами идут.
       С неба глас: «Ты слышишь, княже?
       Собирайся... Дома ждут...
       Ждет земля твоя родная.
       Ждет отеческий престол.
       Столько крыш чужих сменяя,
       разве ты свою нашел?»
       
       Зори вечером погасли.
       Игорь спит или не спит?
       Не о славе и богатстве —
       он о Киеве скорбит.
       
       Поражение в победу
       превратится, как в бою,
       если Бог зовет к побегу
       из чужой страны — в свою.
       .
       Князь от склона и до склона
       мыслью мерит без конца
       степь от медленного Дона
       и до малого Донца.
       
       Это бегство —
        дело чести.
       С ним бежать решился вместе
       верный половец Овлур.
       Верный?
        А не чересчур?
       Что за мысли —
        чур, чур, чур!
       
       Но Овлур коня за рекой
       высвистнул
       и дорогу
        рукой
        высветлил.
       И чтоб князь не попался в сети
       он велел ему уразумети,
       что нельзя ему быть
        князем Игорем,
       пока дело с побегом не выгорит.
       А не сделаться чьей-то добычею
       можно,
        только меняя обличия.
       
       Князь припал к земле,
        к ее лику,
       кликнул.
       
       Конь тряхнул уздой,
        звеня.
       Вздрогнула земля.
       Шелестнула трава
       зелены слова.
       Половецкие шатры,
        как живые,
       заодно и костры сторожевые
       трепыхнулись,
       так что даже часовые чертыхнулись,
       но по-своему.
       Воин воину
       глаз не выклюет,
        как ворон ворону.
       
       А князь Игорь горностаем
       скаканул
        в тростники,
       в незнакомый мех врастая
       у трепещущей реки.
       Белым гоголем —
        на воду
       сел,
        храня свою свободу.
       
       На коня борзого вспрыгнул,
       серым волком спину выгнул,
       Соскочил он у Донца —
       сразу шерсть сошла с лица.
       Соколом под облаками
       взвился над березняками,
       Лебедем задранным
       у реки позавтракал,
       а на ужин —
        жирный гусь.
       Разве нищенствует Русь?
       
       В хвост пристроясь
        князю-оборотню с толком,
       переимчивый Овлур
        стал тоже волком
       и с кустов хвостом в лесу
       отряхал студеную росу.
        <…>
       
       
       28
       Что за солнце тресветлое на небе!
       Так не светит никто,
        если наняли.
       О, красавицы-девицы
        от Дуная до Киева,
       как поете вы,
        сами не зная, какие вы!
       
       И в совсем не скрипящем —
        поющем седле
       снова едет князь Игорь
        по Русской Земле.
       
       Он спускается
        к Днепру
        по Боричеву
       к Богородице Святой Пирогощей,
       обещает граду Киеву беречь его,
       с каждым садом обнимаясь,
        с каждой рощей.
       Грады — рады.
       Рады мазанки —
       даже самые масенькие.
       Звонницы
       хоть ночами готовы звонить
        от счастливой бессонницы!
       И на спуске под всхлипы
       лепечут все липы
       празднующей листвой:
       «Живой!
        Живой!»
       
       
       В землю мы не зароем,
       а песням навек отдадим
       славу старым героям
       и молодым!
       
       (А все косточки,
        добела вымытые,
       из людей убиенных вынутые,
       долго стуком переаукивались,
       перекатывались,
        перестукивались.)
       
       Так поставим всем павшим
       не за упокой, а во здравье свечу...
       Слава Игорю Святославичу!
       
       (А все косточки —
        взрослые,
        детские,
       то ли русские,
        то ль половецкие,
       то и дело хрустят под плугом,
       но давно не воюют друг с другом.)
       
       Трус — тот, кто прожил,
        хоть раз не бунтуя,
        а смирно идя в поводу.
       Слава Буй Туру Всеволоду!
       
       (Черное солнце вам было,
       как знаменье:
       дальше — могила.
       Но позабыли вы о наказании.
       Слава затменье затмила.
       Войны да войны.
        Когда это кончится?
       Что вы подскажете,
        косточки,
        косточки?)
       
       Тот настоящий наследник отца,
        кто отцовскому верен мечу...
       Слава Владимиру Игоревичу!
       
       (Косточки временем выбелены,
        только вот боли не выболены.)
       
       Слава всем вам, князья и дружина.
        Поясно вам поклонюсь.
       Вы христиан защищали двужильно.
        Тот, кто не трус, — тот и Русь!
       
       (Косточки вымытые некрещеные,
        Господом нашим вы тоже
       прощенные...)
       
       Память о не уступавших, но павших,
        добрый Господь, не отринь!
       Аминь.
       
       
       Перевод начат в сентябре 2000 года, закончен 31 декабря 2001 — 20 января 2002 г.
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera