Сюжеты

СОСТОЯНИЕ ДУХА

Этот материал вышел в № 06 от 28 Января 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

С уходом Юрия Давыдова произошло отпадение невозместимой культуры Итак, умер Юрий Давыдов. Юра. Истинно большой писатель и мой любимейший друг. Последнее произносить вроде даже неловко — настолько всеобще значима эта потеря (если мы вообще...


С уходом Юрия Давыдова произошло отпадение невозместимой культуры
       
       Итак, умер Юрий Давыдов. Юра. Истинно большой писатель и мой любимейший друг. Последнее произносить вроде даже неловко — настолько всеобще значима эта потеря (если мы вообще не разучились осознавать подобное, а по равнодушию, явленному ТВ, похоже, что так), но куда денешь сорок лет близости?
       Смерть не была неожиданной: он болел — тяжело, безнадежно. То есть известие не явилось ударом, которого не ждешь. Ждали, и тут не удар, когда ты сам умер вместе с другом, а затем очнулся. Тут — тоскливое сознание, что произошло отпадение невозместимой культуры. Резкий спад того духовного напряжения, по которому тоскуешь уже ностальгически.
       Дружба с Давыдовым, которая сама по себе была счастьем, постигшим, конечно, далеко не меня одного, мне подарила и еще одну радость. Уже отдельную, эгоистически-уникальную — увидеть осуществление своей неудовлетворенной мечты. Да еще превзошедшее ожидания.
       Мы сдружились едва ли не в первый день знакомства, но я одно время страдал: моя любовь к нему слишком превосходила интерес к тому, что он пишет. «История с географией» — в глаза ему с небрежностью молодости называл я его тогдашние книги, покуда не адекватные его личности и судьбе. Пусть совсем, совсем недурные. И потом, когда явилось то, что можно признать классикой русской исторической прозы, в первую очередь прославившая Давыдова «Глухая пора листопада», я еще продолжал пиявить друга, донимая: почему в твоих книгах не воплотился личный лагерный опыт? (Отчасти это звучало жестоко: почему не пишешь в стол?) Помнишь, ты мне рассказывал то-то и про того-то? Помнишь, как меня поразил твой рассказ о самой последней ночи на Лубянке, когда ты прислушивался-принюхивался к шорохам и запахам ночной Москвы?..
       Потом-то я понял, сколь глупы были мои нетерпеливые претензии, — это при том, что в одном из вариантов романа «Соломенная сторожка» появились-таки интерлюдии, непосредственно воплотившие тот самый опыт. Главное: биография и судьба растворялись в повествованиях о провокаторе ли Дегаеве, о «партизане» Лопатине, и вот я узнавал у палача в одной из книг длинные ногти особой формы, некогда виденные Давыдовым у чекиста-расстрельщика. Хотя дело было не в этом.
       История — то, что не проходит… Боже, какая банальность! Почему же именно ей традиционно не внемлем?
       Самое знаменитое произведение Юрия Давыдова, видимо, до сих пор — «Глухая пора». Самое зрелое, самое главное, открывающее простор для тех, кто способен его ощутить, — «Бестселлер». Самое, как теперь выражаемся, знаковое — возможно, полуповесть-полупоэма «Зоровавель».
       Не стану врать, «знаковое» не означает, что лично мною оно особо излюблено. Как почти в каждом программном сочинении, на программности коих автор настаивает, там, на мой вкус, слишком уж сгущены формальные признаки поздней давыдовской поры, включая сугубую метафоричность. Или ритмизованность. Зато до предела прояснена ситуация выбора — выбора взгляда на мир, на историю, на собственную судьбу.
       Из пестрой биографии Вильгельма Кюхельбекера, Кюхли, где и дружба-вражда с Пушкиным, и Сенатская площадь, и побег, и поимка, и ссыльные годы, выбран перерыв. Сказал бы: передышка, если б то не было заточение в крепостной одиночке, где единственный собеседник — крыса Пасюк, понимающая по-английски (наслушалась от масонов, прежних узников).
       Да отчего бы и не сказать? По Давыдову — это именно передышка, когда переводят дух: «дух» — не в смысле физического дыхания, как и «переводят» — глагол, означающий не «отдышаться». Здесь Дух — как сознание, как со-знание, со-общение с высшим смыслом, что переводит тебя будто на новые рельсы, на другую дорогу, из сферы действия в сферу внутренней свободы. Ни с чем не сопоставимой.
       «…Вы, позволю себе так выразиться, извините за откровенность, совершенно привели меня в состояние духа», — скажет нелепый чеховский Епиходов, невзначай выразив, быть может, заветную цель многих из литераторов. Во всяком случае русских, российских. Оказаться в «состоянии духа», посильно освобождаясь от всего внешнего, подчас даже телесного, отягощающего дух, — не значит ли осознать свое высшее предназначение, явить безграничную силу самого по себе Слова как Божьего или природного дара? Результаты различны, как различны художники: скажем, у Хлебникова это ведет к звуковой «самовитости», у Толстого — к отказу от «художества», к чистой и голой проповеди…
       Что до Давыдова, то в «состоянии духа» пребывали или стремились к тому и герои его прежних книг. Не только Глеб Успенский, как и Кюхля, особо привлекший его в заточении, в предсмертной психушке, но и человек действия Герман Лопатин, становившийся под давыдовским пером… Не удержусь, чтобы не прерваться: да, Юра до конца дней продолжал макать в чернильницу именно перышко, приспособив к этому недействующую авторучку, и даже здесь я готов видеть упрямую принадлежность к тем, кто ценит слово как слово. В общем, и Лопатин чем дальше, тем глубже уходит в область самопознания.
       И все же — «Бестселлер»! Странная книга, с которой связываю возможности нового литературного мышления, предполагаю прообраз «прозы будущего» (каковую привычно связываем исключительно с молодым поколением, с «нашей сменой», путая «состояние духа» с состоянием биологической юности). Той прозы, которую, думаю, будут отличать свобода от жанровой скованности плюс сила душевного опыта личности — мощно чувствующей и много постигшей.
       А иначе на черта тогда вообще словесность? Хватит ТВ.
       Словом, странная, повторю, книга — «Бестселлер»: с одной стороны, как будто приметы постмодернистской игры на культурных развалинах, с другой — сама эта игра, ничего не имеющая общего с самодостаточной, то бишь бессмысленной, ироничностью, помогает писателю отслоить временность реалий, что возмещается вымыслом-домыслом, от непреходящего смысла истории. От того, «как было». «Что было».
       Скажут: да кто же решится ответить в точности на эти «как» и «что»? А Давыдов и не посягает на однозначность знания — отсюда ирония и, что важнее, самоирония. Но, читая уж такой, казалось бы, «игровой», «постмодернистский» «Бестселлер», понимаешь, зачем дотошному архивисту Давыдову понадобилось сказать: «Свобода мне надоела, прискучила». Понимай: свобода как раз домысла-вымысла, отчего, когда в «Соломенной сторожке» он выведет «настоящего» Сергея Нечаева, тот именно по причине своей «настоящести», соответствия фактам и документам истории окажется пострашнее того, кому послужил прототипом. Памфлетно-буффонного Петра Верховенского из «Бесов».
       Но дальше: сам Пегас у Давыдова — «не цирковая лошадь, оченно изящно танцующая… Даже не аргамак, пышущий жаром». Нет, «сивый мерин, терпеливый, двужильный… Чтоб и пахать, и кладь возить».
       И уж это не самоирония — ну, разве чуть-чуть, без чего умному человеку нельзя. Не самоуничижение.
       Блистательный Юрий Тынянов говаривал: где кончается документ, там я начинаю. Юрий Давыдов начинает вместе с документом и с ним не расстается. И если «Вазир-Мухтар» аллюзионен вполне сознательно, то у Давыдова аллюзия — не часть замысла, но участь читателя. Ах, тебе без аллюзии и намека никак невозможно? «На вот — возьми ее скорей». Но не больше того.
       Почти не шутя, предположу, что давыдовский прародитель — Пимен Пушкина, некогда действовавший и сражавшийся, ныне же составляющий «донос ужасный»… Впрочем, не так: «донос» — словцо, исшедшее из уст наблюдающего за старцем Гришки Отрепьева, который и делает из «доноса» свой «революционный» вывод, а Пимен лишь пишет, «как было». Вот и Юрий Давыдов был всегда одержим, помимо «энергии заблуждения», без которой, согласно Толстому, творчества быть не может, еще и энергией восстановления. Сцепления звена со звеном.
       Давыдов был… Впервые пишу в прошедшем времени, что непереносимо, но ведь и противоестественно.
       …Когда — еще так недавно — мы виделись в его переделкинском домике, ему хватило сил выпить совместную рюмку и загореться, рассказывая о новых замыслах: ими — в буквальнейшем смысле — был набит стоявший у стены чемоданчик. А если что было горше всего, так это его слова: понимаешь, впервые в жизни не могу, не хочу работать.
       Я пытался утешить: мол, это естественно, ведь ты свалил с плеч многолетнюю работу над «Бестселлером», временное опустошение неизбежно. Но он-то знал, что это для него, получившего лагерную закалку и словно бы у самой истории научившегося творческой неостановимости.
       Слава Богу, «Бестселлер» он завершил. Для писателя и для читающих, чтящих его — нелицемерное утешение.
       А мы? Какой урок мы могли бы напоследок усвоить? «Роковой часов бой» услышал Андрей Белый в час смерти Блока. Предупреждение: «пробудись или умри». «Орангутангом душа жить не может». Вот и не хочу, чтобы меня оставила боль утраты, — не из мазохизма, а ради духовной сохранности. Время Давыдова, как время Окуджавы или Эйдельмана, должно в нас длиться, чтобы мы не вовсе потеряли человеческий облик.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera