Сюжеты

ПРОЩАНИЕ ПОСЛЕ ПРОЩЕНИЯ

Этот материал вышел в № 07 от 31 Января 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Мама, мы с тобой больше не зэки Президент России Владимир Путин даже не представляет всю меру своего добра к судьбам всех без исключения женщин-матерей, которых он велел освободить из заключения. Радостей в России немного, зла и страданий...


Мама, мы с тобой больше не зэки
       
       Президент России Владимир Путин даже не представляет всю меру своего добра к судьбам всех без исключения женщин-матерей, которых он велел освободить из заключения.
       
       Радостей в России немного, зла и страданий куда больше. А потому каждый добрый поступок властей и помнится долго, и благодарность за него безмерна.
       Напомню, какое счастье пришло в многие тысячи домов накануне Нового года, – за месяц до этого, 30 ноября, Государственная Дума постановила: даровать амнистию 10 тысячам несовершеннолетних и 14 тысячам женщин, находящихся и ИТК и СИЗО.
       Не спорю это капля в море, если учесть, что за решеткой в ту пору содержались 45,9 тысячи женщин и 18,9 тысячи подростков. Нетрудно заметить и то, что законодатель был более щедр к мальчишкам и девчонкам, ставшим преступниками. А вот чьим-то матерям, женам и сестрам повезло куда меньше – Дума миловала лишь тех, которые загремели за решетку впервые, имели малолетних детей или детей-инвалидов или сами были инвалидами 1-й и 2-й групп, либо болели туберкулезом. Тюремные ворота были готовы открыться и для беременных, и для тех, чьи мужья или сыновья погибли на войне или в горячих точках.
       Но и эти избранные радовались не все – на совершивших тяжкие преступления амнистия не распространялась. А новый УК у нас таков, что почти все вольности с законом – злодейства именно тяжкие. Какая уж тут амнистия.
       Знаю по собственному опыту лагерной службы: в каждой из 26 женских колоний слез отчаяния было куда больше счастливых – была надежда на волю, и нет ее.
       Если бы обделенные милостью знали, что в это время происходит в Москве, луч надежды мелькнул бы тут же. Кто бы мог тогда догадаться, что упразднение президентом комиссии по помилованию, которой руководил Анатолий Приставкин, и создание взамен комиссий региональных совсем скоро угомонит не только разгневанных правозащитников, но и нежданно обнадежит тысячи женщин-матерей, так и оставшихся за решеткой. И кто бы мог тогда думать, что тот же Приставкин, принявший должность советника президента, заручится поддержкой начальника Управления президента по вопросам помилования Роберта Цивилева и представит на высочайшее рассмотрение предложение неслыханное: отпустить из заключения абсолютно всех женщин-матерей, сколь ни велика была бы их вина перед законом и какой бы срок они ни отбыли.
       И это предложение тут же, 24 января, было принято – будет ли оно узаконено актом помилования или еще одной амнистией, не столь важно. Очевидно одно: ни один правитель России до того памятного теперь дня не отваживался на столь мужественный поступок: миловать – так миловать.
       И не надо меня укорять в славословиях – все ли знают, каково женщине в камере, женщине под дамокловым мечом каждодневного надзора и строгостей режима, женщине, у которой закон отобрал не только волю, но и ребенка?
       
       Стерва, которую мы любили
       Если заглянуть в законы и нормативные акты МВД (теперь – Минюста), сидят женщины в зонах и СИЗО точно так же, как и мужики. Так же носят жуткого цвета и покроя единую форму, так же и на то же время ходят на прогулки и в баню, так же ютятся в переполненных камерах. Наказания и льготы те же.
       В СИЗО Камчатки, в котором я когда-то начальствовал, были три женские камеры — ни одной койки свободной. И не было дня без скандалов, без качания прав и истерик.
       А публика разная – и малолетки, и рецидивистки со стажем, и примитивные воровки, и убийцы с такой жестокостью, которая мужикам и не снилась.
       Поводы для скандала: дневальная скверно помыла пол, сперли помаду, долго не идет врач, не пришел ответ на жалобу, дубак в коридоре нажрался чеснока, письма от родных начальники прячут, а прокурора не дозовешься.
       Все это можно было терпеть, пока в камеру № 71 не пришла Лена Скворцова – 19 лет, рост высокий, ноги длиннющие, фигура — за-гляденье, а уж глаза – глянуть и умереть.
       Как я скоро понял, Лена была не просто злюкой с капризами – стервой.
       Первое, что я сделал, – запретил ставить у 71-й молодых ребят, они от Лены дурели. Она отказывалась выходить на прогулку, пока не сделает прическу, строем не шла, при проходе по коридору руки назад не отводила, в тарелке с супом постоянно находила спички, которые сама и подбрасывала. Рапорты на нее шли каждый день: «Дежурного обругала матом», «Сокамернице расцарапала лицо», «Укусила старшего по корпусу», «Плюнула в инспектора из УВД». Далеко не все обиженные писали на Лену кляузы – ей стоило только ласково посмотреть на какого-нибудь дядечку, как он млел, вздыхал и уходил от этой стервы подальше.
       Когда Скворцову посадили в карцер, рапорты на нее пошли косяком – орет, поет, ревет, не ест, рвет одежду и крутит удавки.
       Я взял ее дело: участие в разбойных нападениях. С тремя сообщниками выискивала моряков, пришедших с морей и получивших большие деньги. Лена с каким-нибудь лохом знакомилась, тот блеял от восторга и приглашал красотку к себе домой. Когда доходило до нежностей, в квартиру врывались трое лоботрясов лет 19—20, один из них орал, что он Лене брат и за попытку изнасилования морячок ответит – придут менты и безобразие оформят лет на десять. Короче говоря, любитель удовольствий покорно отдавал все ценное вкупе с заработанными в морях тысячами, и компания удалялась.
       Когда шайку накрыла милиция, попалась одна Лена, подельников не назвала и пошла «паровозом» – вся вина на ней.
       Все эти описания я читал бегло, а вот на одной бумаге остановился. Это опер угрозыска докладывал начальству, что при аресте в соседней комнате обнаружен спящий мальчик по имени Миша, трех лет от роду, являющийся сыном гр-ки Скворцовой. А поскольку мамаша подлежит содержанию под стражей, мальчика-сироту следует направить в Дом ребенка. Ни родителей у нее, ни родственников.
       Лену привели ко мне в кабинет, я сразу спросил:
       — Тебе сообщили, где находится твой сын?
       — Как же! – фыркнула она. — От вас всех дождешься! Я что, знаю, в каком Доме ребенка мой Мишенька? Я следователю писала, прокурору, в Кремль – никто не отвечает!
       — Лена, — сказал я ей, — завтра перед обедом тебя приведут ко мне, будешь говорить с Мишей по телефону.
       Оперы, которых я вызвал, уже наутро доложили: сын Скворцовой в Елизово, они говорили с директором, и тот пообещал, что сегодня, ровно в час дня, Миша будет у телефона ждать маминого звонка.
       Говорила она при мне, я видел, как голос сына меняет ее глаза, ее лицо и голос. Потом Лена молча сидела неподвижно, прижав красивые свои ладони к лицу. А потом резко встала, губы ее шевелились, но слов не было.
       С сыном она встретилась через четыре года, когда вышла из зоны. Мальчик ее не узнал.
       Ни тогда, ни годы спустя таким бедолагам, как Лена, не смог бы помочь никто, случись ей сидеть сегодня – мимо прошла бы и амнистия Госдумы.
       А потому, когда кто-нибудь пожмет плечами, узнав о решении президента, пусть представит себе страшную муку этой девочки-матери – годы не видеть своего сына, не обнять, не приголубить.
       
       Малыш под арестом
       Повторю снова – женщинам в СИЗО и зонах вдвойне тяжелее, чем мужчинам. Их проблемы я деликатно назову гигиеническими – ежемесячные свои проблемы они выставляли на обозрение всей камеры и даже контролера, прилипшего к дверному «глазку».
       А случись беременность – что тогда? Вера Елохова, двадцати трех лет, была замужем, за решетку залетела за какие-то махинации с финансами – работала главбухом фирмы.
       Когда пришло время, ей выделили конвой, пристегнули наручники и повезли в городскую больницу рожать.
       А потом камера, которую пришлось обживать уже с младенцем на руках – тоже, как ни крути, арестантом. Если бы Вера уже была в колонии, сразу после родов ее бы стали выводить на работу, а ребенка она бы видела только в короткие минуты кормления.
       Здесь же, в тюремной камере для беременных и кормящих, малыш так же, как и мама, страдал бы от духоты и полумрака, купание и подкармливание – проблема. Где взять горячую воду? Как постирать пеленки? Как уговорить начальство разрешить мужу чаще, чем положено, приносить соки и разные вкусности? Как упросить начальство пригласить к ребенку врача-педиатра, к матери — гинеколога (ни того, ни другого в медчасти СИЗО никогда не бывало). А когда следствие по делу Елоховой подошло уже к двум годам, ребенка у нее отобрали, как того требует закон, – теперь ему дожидаться маму уже в женской колонии.
       Да и будь Вера в зоне – было бы то же самое: корпус с решетками — для матерей, корпус с решетками – для детей. Название его всегда меня коробило – Дом ребенка. Мамы видят своего малыша раз в день, когда ровно на час выходят с ним на прогулку. Не приведи бог побывать в такой зоне хотя бы гостем – оглохнешь: и от детского плача, и от женских рыданий, которые, кажется, не стихают никогда.
       24 января, когда Приставкин с Цивилевым пошли к президенту со своей просьбой, в женских зонах отсиживали с матерями 493 ребенка, рожденные в неволе. Не могу слышать уже зазвучавшие голоса осуждения: так им и надо, этим мамашам, будут знать, каково воровать и разбойничать. О детях-зэках такие обличители не вспоминают – точь-в-точь, как и власти до 24 января.
       
       Когда настанет прощание?
       Большинство СМИ, даже подконтрольных Кремлю, беспрецедентное решение президента или не заметили, или упомянули о нем вскользь, не обойдясь без путаницы – дескать, женщины-матери уже валом повалили на волю: то ли по амнистии, то ли по помилованию главы государства.
       Не обойтись без пояснений: разница между помилованием и амнистией заключается в том, что акты помилования всегда имеют индивидуальный характер, то есть каждый раз применяются в отношении конкретного лица или нескольких лиц (чаще всего – по одному групповому делу), тогда как акты об амнистии всегда имеют нормативный характер и распространяются на всех лиц, отвечающих условиям амнистии.
       Амнистия в прерогативы президента не входит, право миловать он отдал комиссиям в регионах. Как бы мы их сгоряча ни ругали, сегодня это благо: там, где есть женские зоны, милость женщинам-матерям будет дарована гораздо скорее, чем ранее, когда уйма бумаг путешествовала в Москву и обратно. И волноваться мамам уже не стоит – ни один глава администрации не будет упрямиться, когда все, по сути, уже решено президентом.
       А теперь вопрос, который слышится все чаще: не обернется ли добро к преступникам злом к согражданам? Не поспешат ли прощенные мамы снова взяться за старое?
       Прошлая служба убедила меня сполна – зона, как это ни странно для непосвященных, всегда отличалась взглядами едва ли не пуританскими. Здесь всегда презирали и прессовали отцов-алиментщиков, бросающих своих детей мамаш, а уж те, которые при кражах или грабежах подставляли своих малышей, могли сразу искать в камере пятый угол.
       А потому уверен: среди прощенных рецидив будет либо мизерный, либо его не будет вообще. Если, конечно, местные власти помогут женщинам и прописку вовремя получить, и ребенка в садик устроить, и самой за работу взяться, и защититься от алкаша-папаши… И не заначат вернувшимся те гроши, которые им от государства положены.
       Как ни крути, а радость близкой свободы не избавит женщин от слезного прощания с, казалось бы, опостылевшей зоной: здесь был кров над головой, какая-никакая кормежка, подружки, которые многим заменяли мужиков, и воспитатели, относившиеся к ним по-людски.
       Эта горечь мимолетна, она пройдет в первый же день, когда сын или дочка будут рядом без каждодневного надзора, закрытых дверей и решеток на окнах.
       Когда это чудо настанет, благодарность их будет безмерна. К кому — объяснять не надо, в России живем.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera