Сюжеты

ПРОВЕРКА НА БЛАГОНАДЕЖНОСТЬ

Этот материал вышел в № 07 от 31 Января 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

«Автор абсолютно уверен: все, что происходит в этой книге, — реальность», — пишет Руслан Козлов в авторской аннотации к роману-сказке «Остров Буян». Танки в Москве 1990-х годов, ужас северных поселков, грязь общежитий и камер Лубянки,...


       
       «Автор абсолютно уверен: все, что происходит в этой книге, — реальность», — пишет Руслан Козлов в авторской аннотации к роману-сказке «Остров Буян».
       Танки в Москве 1990-х годов, ужас северных поселков, грязь общежитий и камер Лубянки, госперевороты, похожие на реальные потрясения, — почти из трех измерений нашей действительности.
       Мечта об острове Буяне, населенном потомками пушкинских персонажей, — это ее четвертое измерение. (Бабы на острове Буян служат в береговой страже богатыршами в чине бойцов и старшин, а мужики почему-то совсем выродились...).
       
       В нашем убогом заполярном поселке не было ничего — ни приветливых лиц, ни красивых вещей, ни зеленых деревьев, ни нормальных человеческих дня и ночи. Зимой — бесконечная черная мгла, летом — серая. Да какое лето! В июле запросто могла сорваться метель. Ветер дул всегда, и люди ходили по улицам, либо отчаянно бодаясь с ним, либо упираясь в него спиной, — укутанные, серые, бесполые фигуры.
       Жизнь наматывалась, как трос на лебедку, — тупо и монотонно. Только во время навигации она как-то оживлялась на несколько недель. В залив заходили черные, облезлые суда. Они привозили тушенку, макароны, водку и папиросы. Все это жителям поселка предстояло есть, пить и курить целый год. И еще — мазут для котельной и сланец, которыми им предстояло греться. Пока шла разгрузка, по улицам бродили матросы с караванных судов. Они совсем не были похожи на веселых мореманов из дворовых песен — такие же угрюмые фуфаечники, как большинство местных жителей. А разнообразие, вносимое ими в жизнь поселка, сводилось к более частым пьяным дракам возле магазина. Но для меня навигация означала появление новых книг в школьной читалке. А на этих заблеванных матросов я смотрел с восхищением и все искал в них приметы иного, неведомого и недоступного мира, как у нас говорили, Большой земли.
       И все, что я чувствовал там, все живое и сильное, что было во мне, сводилось к одному — яростной вере, что когда-нибудь я выберусь оттуда. Уеду, убегу, уползу, уплыву на Большую землю.
       
       И вот однажды меня направили на медицинское обследование в областной центр. Я не увидел в этом ничего тревожного. Наоборот, был счастлив, как никогда в жизни.
       Шла навигация, и мы с матерью отправились в город морем. В большом кубрике грузового парохода был выделен угол для пассажиров — несколько коек, расположенных вдоль стены в два яруса (на верхнюю приходилось втискиваться между низким потолком и поручнями, не дававшими свалиться при качке). Внутри наш пароход был таким же закопченным и обшарпанным, как и снаружи. У него даже имени не было, только на борту из-под пятен ржавчины проглядывал номер — 039. Но мне он казался каравеллой, уносившей меня к сказочным берегам. А облупившийся номер я расшифровал, как «путешествие за тридевять морей». Первый раз в жизни я покидал наш тоскливый поселок!
       <…>
       На сопках, стояли дома в четыре и пять этажей и даже два или три здания с колоннами и башенками, а по крутой улице карабкался синий автобус. И еще была красивая церковь с пятью маковками, с колокольней — не то что наша бревенчатая, полусгнившая.
       Пароход встал под загрузку, а мы с матерью еще целый час торчали у проходной порта, пока шла проверка наших документов. Потом мы добрались до асфальтированной улицы, и я все вертел головой и поминутно отставал, засматриваясь то на одно, то на другое. Помню, меня поразили облезлая карусель в каком-то сквере да еще маленькие балконы жилого дома, заставленные досками, лыжами и ящиками. Больше всего мне понравилось, что на одном из балконов был почему-то прицеплен спасательный круг, а на нем написано веселое слово «полундра». Я ни секунды не сомневался, что люди в этих домах живут совсем не так, как мы, несчастные, а балкон с «полундрой», уж наверное, принадлежит какому-нибудь удалому капитану дальнего плавания.
       
       Из трехэтажного здания больницы нас, к моему разочарованию, направили куда-то на задворки, где среди полуразобранных машин «скорой помощи» ютился невзрачный флигель. Однако внутри флигеля все оказалось белым, даже скамейки вдоль стен коридора, а сверху лился белый свет необыкновенных ламп.
       Я заходил в разные кабинеты, где меня выстукивали, выслушивали, мерили давление надувным манжетом, заставляли дышать и не дышать, приседать и ложиться, и мне приходилось то и дело снимать и надевать свои сто одежек.
       Наконец я очутился в самом дальнем кабинете, на дверях которого не было номера, а только какая-то закорючка вроде рыболовного крючка или латинской буквы «J». Кабинет оказался просторным и натопленным. В нем обитала розовощекая врачиха с гладко зачесанными волосами. Когда я вошел, она поливала из детской леечки какие-то растения на подоконнике. Мне показалось, что здесь уютнее, чем в других кабинетах: и уголь пыхтит в печке, и икона в углу по-домашнему покрыта вышитым полотенцем, и сама врачиха — в мягких тапках, накинутой поверх халата серой шали.
       Сев за стол, она начала листать мое медицинское дело в картонном переплете, которое следом за мной внесла молоденькая сестра. А я переминался с ноги на ногу и продолжал оглядывать кабинет. Мое внимание привлекла приот-крытая дверь, которая вела в смежную темную комнату. Там светились два желтых огонька, словно кто-то внимательно глядел из темноты.
       Врачиха перестала листать и посмотрела на меня, как бы сравнивая то, что видит перед собой, с тем, что вычитала в медицинском деле. У нее было простое круглое лицо с ямочкой на подбородке — лицо какой-нибудь поварихи или почтальонши.
       Она велела мне раздеваться и вешать одежду на крючки, вбитые в стену.
       — И трусы тоже, — сказала она, когда я добрался до этой части моего облачения.
       Я вылез из своих балахонистых трусов и остался стоять перед ней только в шерстяных носках, чувствуя себя беспомощным и уродливым. Врачиха встала и подошла ко мне. Велела показать зубы, язык, вытянуть вперед руки и закрыть глаза, потом — смотреть на кончик ее пальца, которым она дирижировала у меня перед носом. Потом она быстро провела по моему животу чем-то острым, отчего мышцы сами собой задергались, взяла белую табуретку, присела на нее передо мной, приказала поднять голову и смотреть прямо, а сама ощупала низ живота, пах и проделала там обычные манипуляции, какие бывают при медосмотрах. При этом я на пару секунд почувствовал себя еще более голым и беззащитным. Потом она вернулась за стол и принялась заполнять в медицинском деле очередную страницу. Я поплелся было к своей одежде, но врачиха сказала, не поднимая головы:
       — Нет-нет, ты не одевайся.
       И я снова стоял посередине кабинета и прислушивался к голосам и шагам в коридоре, где с моими шапкой и телогрейкой ждала меня мать.
       Наконец врачиха отложила ручку, сказала «Пойдем!» и направилась в ту темную комнату с огоньками. Она включила там свет, и комната оказалась маленьким помещением без окон, где был стол, а перед ним — стул. И еще — покрытая простыней кушетка. А за ней, в углу, громоздились какие-то приборы — белые железные ящики с кнопками и шкалами. На них-то и светились желтые огоньки.
       
       Врачиха сказала, чтобы я сел за стол, и положила передо мной несколько листков, которые я сначала принял за какие-то анкеты.
       — Вот, — сказала она, — здесь все написано как будто о тебе. Если согласен с каким-то утверждением, подчеркни «да» рядом с ним, а если не согласен — «нет». Только имей в виду: вопросов много, а времени у тебя — только час. Старайся не задумываться, а то не успеешь.
       Она сунула мне в руку карандаш и ушла в кабинет. А я принялся читать и подчеркивать. Поначалу мне показалось, что это очень легко, потому что там были самые простые вещи: «Я учусь в школе», «Я люблю свою Родину» или «Я часто летаю во сне». С удовольствием я обнаружил там строчку: «Мне нравится читать книги». Но некоторые на первый взгляд самые обычные пункты заставили меня притормозить. Например: «Я — мужчина». Что имеется в виду — мой пол? Но ведь на самом деле я еще не мужчина. Подумав, я все же подчеркнул «нет». Потом мне попался пункт: «Я — женщина». На него я тоже ответил «нет». Получалось, что я вообще никто. Дальше было: «Я люблю своих родителей». Но отца я совсем не помню, хотя мать, в общем-то, люблю. Значит — «да». Еще через несколько пунктов: «Мать я люблю больше, чем отца». Здесь как быть? Подчеркнул «да».
       <...>
       «Я постоянно ссорюсь с родителями».
       Наверное, «нет».
       «Я читаю только Священное Писание».
       Если б я не читал ничего другого, давно бы умер от тоски. «Нет».
       «Я хочу жить в какой-нибудь другой стране».
       Тут, помню, моя рука дернулась к «да». Мне бы хотелось пожить во всех странах понемногу, особенно на теплых Карибских островах. Но я вовремя сообразил, что лучше все-таки ответить «нет».
       «Мне нравятся девочки».
       Не знаю... Должно быть, нравятся. Иногда в церкви или на общем собрании в школе какая-нибудь девчонка вдруг поднимет глаза и так посмотрит, словно чего-то ждет от тебя, а ты, дурак, не понимаешь — чего. Но взгляд этот всегда бывает слишком коротким, чтобы его разгадать. И тогда ты все готов отдать, только бы она не отвела глаз. Однако про это лучше помалкивать. «Нет».
       «Мне нравятся мальчики».
       Трудно сказать. Я почти ни с кем не дружу, потому что не люблю драться. А если ты с кем-то дружишь, значит, ты — за какую-нибудь «кодлу», ты либо «бугровский», либо «портовый», и драться приходится то и дело. К тому же в вопросе чувствуется какой-то подвох. «Нет». Пусть уж лучше думают, что мне никто не нравится.
       Опять трезвонит звонок — совсем как в школе. А я еще ничего не успел! Но снова входит врачиха и говорит, чтоб я не отвлекался.Интересно, почему она не разрешила мне одеться? Хочет, чтоб я смутился и скорее запутался? И вопросы пошли странные.
       «Иногда мне кажется, что мной управляет какая-то злая сила».
       Конечно, когда сильно разозлишься, хочется разнести что-нибудь вдребезги. Однажды я так расколотил наши ходики. Они были сделаны в виде кошки, которая ворочала железными глазами туда-сюда. Кошка выглядела грустной и глупой. Когда я был маленький, мать часто говорила мне: «Ну-ка посмотри, сколько там кот наплакал?» И я эту кошку жалел. А когда расколотил, разозлившись, что время тянется так медленно и мать долго не идет с работы, то сам удивился: как я мог ее убить! Я ненавидел себя за эту дурную злость, и все пальцы себе изрезал стальной пружиной, пытаясь впихнуть ее на место, да так и не смог. А матери сказал, что ходики сами сорвались с гвоздя... И сейчас, наверное, лучше соврать. «Нет».
       «Я никому не нужен».
       Я и сам часто так думаю. Но если ты никому не нужен, значит, ты — плохой. А плохим быть плохо. Значит, «нет».
       «Я люблю быть один».
       Ну люблю. Что же здесь особенного?.. «Да».
       Потом начали попадаться совсем уж непонятные вещи.
       «Число «два» нравится мне больше, чем «один».
       Да как можно сравнивать обычные числа!
       «В теле человека девять отверстий».
       Никогда не приходило в голову сосчитать. Значит так. Раз, два... А нос как считать — за два или за одно?..
       «В теле человека могут быть неизвестные науке органы».
       Боже! Это что еще?..
       «После смерти я боюсь попасть в ад».
       Вот вопросик! Что получается: если боюсь, значит, много грешу. А если не боюсь, значит, готов стать грешником. Ведь на уроках морали нам сто раз твердили, что бояться Божьего суда и ада должно каждому, ибо это удерживает от дурных поступков... О Господи, так все-таки — «да» или «нет»?..
       Вошла врачиха и отобрала листки. Там оставалось еще несколько вопросов. Значит, я не справился? Но она ничего не сказала. Села с другой стороны стола и как будто задумалась на минуту, постукивая по столу сложенными листками. Она даже не заглянула в них.
       — Я забыла сказать тебе одну важную вещь. Никому не рассказывай про эти вопросы и вообще про это обследование. Если расскажешь, мы обязательно об этом узнаем и ты очень себе навредишь.
       Она странно произнесла слово «мы» — на этом коротком слове ее голос изменился, стал резким и холодным. Я даже вздрогнул. Это «мы» торчало из ее фразы, как острый камень из журчащей воды.
       
       P.S. Роман выходит в издательстве «Деловой экспресс». Помимо крупных книжных магазинов Москвы и Петербурга, его можно приобрести и в редакции «Новой газеты»: Потаповский пер., 3 (ст. м. «Чистые пруды»), тел. (095) 923-54-75, 921-58-77 (отдел распространения)
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera