Сюжеты

НЕПОДВЕДЕННЫЕ ИТОГИ

Этот материал вышел в № 07 от 31 Января 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

10 дней назад не стало Димы ПИНСКЕРА Лет восемь назад, собравшись на междусобойчик узким кругом парламентских и прочих политических корреспондентов, мы удивили примкнувшего к нам американского аспиранта Джоэла тем, что, о чем бы ни шла...


10 дней назад не стало Димы ПИНСКЕРА
       
       Лет восемь назад, собравшись на междусобойчик узким кругом парламентских и прочих политических корреспондентов, мы удивили примкнувшего к нам американского аспиранта Джоэла тем, что, о чем бы ни шла речь, через три минуты разговор все равно возвращался к работе.
       — Подожди-подожди, — сказал тогда Димка, — еще остепенимся! Будем разговаривать не о политиках, а об автомобилях и собаках и встречаться не в Думе, а на свадьбах и днях рождения детей...
       В пятницу мы встретились на Димкиных похоронах.
       Десять дней прошло после его гибели, а поверить в нелепость случившегося невозможно. Я знаю, что должна делать тысячу дел, — болеют дети, у самой температура зашкаливает, вместо ТВ-6 — дыра, и я, редактор отдела, отвечающего за политику и СМИ, обязана про это писать, а я не могу. Не могу думать ни о чем другом.
       В прошлое воскресенье Димка, Дмитрий Пинскер, редактор отдела политики «Еженедельного журнала» (того самого, что до разгрома «Медиа-Моста» был настоящими «Итогами»), поехал кататься на лошади. Лошадь его сбросила. Сначала показалось, что это только перелом руки: «Буду две недели валяться, смотреть видик и вами командовать», — сказал он приехавшим за ним жене и коллеге Саше Рыклину. Никто в ту минуту и представить себе не мог, что удар передался в мозг и что жить ему осталось два часа в сознании и сутки в коме
       
       ...Мы знакомились на путчах, встречались на съездах и заводили романы на фоне кремлевских стен. Мы прибежали в этот странный пиджачно-серый мир большой политики длинноволосыми мальчишками в заношенных свитерах и девочками в коротких юбочках, вызвав у наших будущих ньюсмейкеров шок: «В таком виде в Верховный Совет!». Как контрастировал с аппаратными пиджаками в Грановитой и прочих палатах единственный свитер еще не ставшего главным редактором «Эха Москвы» Леши Венедиктова; на супермини тогдашней примы еще тогдашних «Московских новостей» Оли Бычковой, если верить журналистским апокрифам, на одном из съездов бурно прореагировал сам Горбачев, а вечно сколотый заколкой длинный хвост Ники Куцылло не изменил даже нынешний статус замредактора журнала «Коммерсантъ-Власть».
       Это только японцы по-прежнему удивляются, что у нас редакторам политических отделов и политобозревателям ведущих изданий около тридцати — у них в эту пору еще только начинают, пресмыкаясь, подносить портфель за младшим помощником старшего начальника, как, впрочем, и у нас было еще лет двенадцать назад. Но, к чести наших тогдашних ньюсмейкеров, наскоро подивившись нашему внешнему несоответствию коридорам власти, они быстро разобрались, что с этим странным, невесть откуда взявшимся поколением в политической журналистике придется считаться.
       Карьеры, на которые на Западе жизнь кладут, здесь складывались за месяцы. И не становились ни средством для зарабатывания денег, ни самоцелью. Скорее так, приложением к дружбе. В октябре 93-го, ища лазейки в окружающих Белый дом кордонах и танках, мы всеми правдами и неправдами лезли в осажденный парламент не только потому, что так расшифровали словосочетание «профессиональный долг», и не столько потому, что за этот самый долг платили, но и для того, чтобы увидеть друзей. Съезды и путчи, импичменты и вотумы недоверия были для нас еще и клубом, в котором можно было увидеть всех своих.
       
       Димка Пинскер уже из второй волны этого странного поколения — на съезды не попал, но к путчам подоспел. Далее — «Эхо Москвы», старые «Итоги», «Еженедельный журнал», парламенты, правительства, волошины-маргеловы-волины. Правила игры, казалось бы, единожды определены — он, журналист ставшего столь ненавистным медиахолдинга, они, чиновники, всеми правдами-неправдами зажимающие информацию... Почему же тогда сразу два крупных чиновника аппарата правительства, Алексей Волин и Андрей Коротков, сказали: «Не мы для него были источником информации — он для нас был источником!».
       А Димка действительно был источником всего и вся — информации, энергии, денег, юмора, сил. «Я был поражен, узнав, что ему только 30, — имя-то уже лет десять на слуху», — сказал Виктор Шендерович. Почему он всегда казался старшим, за все отвечающим? Почему успевал протянуть руку, прежде чем ты успевал осознать необходимость за эту руку схватиться? Каждый из друзей расскажет об этом каком-то врожденном биологическом ощущении Димкиного покровительства что-то свое. Я — по-бабски, не по-журналистски, не головой, глубиной собственных кишок, до нового ощущения схваток — помню открытие того прошлого, строевского Совета Федерации шесть лет назад, откуда уже опытный отец Пинскер отправлял меня рожать: «Ну и кто сказал, что у тебя еще две недели до срока! Ельцина, можно подумать, я без тебя дослушаю. Быстро в роддом!». И эти огромные мешки детских вещей, весов, манежей, перманентно циркулирующие по орбитам друзей вокруг его дома — от Димкиного Илюшки к малышу Ксении Лариной и Рината Валиулина, к сыну Пети Журавлева, друзей Пинскера еще по «Эху Москвы», оттуда к моей Сашке, к Димкиной Машке, к моему Ваньке, к дочке Вани Трефилова, к Димкиной Соньке...
       
       В последнее время по ходу интервью я часто спрашиваю своих собеседниц, чувствовали они себя когда-нибудь «как за каменной стеной», и еще ни одна из них, блистательных и известных, не сказала «да». За Димкой как за каменной стеной была и Оля, с которой они поженились, едва-едва дотерпев до ее 18-летия, и дети, и вся большая семья. Помню собственное шоковое состояние, когда, впервые попав в их дом, увидела Димкину маму в инвалидном кресле и узнала, что она парализована больше 10 лет, почти с раннего Димкиного детства. Выросший в такой ситуации человек неволько становится приложением к трагедии. По Димкиному же ощущению бытия этих бесконечных лет маминой болезни почувствовать было нельзя, и были-то они для него не трагедией, а жизнью. Казалось, он не только сам живет взахлеб, не только зарабатывает на бесконечные лекарства, сиделок, нянь, он питает всех и вся энергией столь же неотвратимо и постоянно, как это может делать только естественный источник: батарейки могут иссякнуть, Димка — никогда.
       Его, как никого другого из нас, можно было представить себе в старости, окруженного огромными числом детей-внуков-правнуков. О том, что детей должно быть много, он сказал, едва миновав собственное двадцатилетие: «Должен же кто-то бороться с последствиями Холокоста». И, насчитывая порой по шесть мест, где одновременно работал, иронизировал над собственной чадолюбивостью: «Говорят, евреи везде лезут, а нам просто нужно большие семьи кормить». После рождения третьего ребенка в тогдашних «Итогах» ему прибавили зарплату с веселой формулировкой: «Пинскеру на презервативы». Он с шумным смехом рассказывал об этом друзьям, а в тихих разговорах с женой считал, что сейчас еще рано, а через пару лет можно будет «запустить и четвертого».
       
       Странное поколение, сверхстремительно проскочившее все рассчитанные на многие десятилетия вехи, спрессовавшее в годы все, на что другим не хватит всей жизни, слишком рано стало подводить итоги (слова, единожды произнесенные, тем более вынесенные в заглавие, умеют мстить). Прощаясь с Димкой, все больше говорили об этой блистательной карьере. Но какое это имеет значение по сравнению с тем, что теперь никто не расскажет детям перед сном длинную-длинную сказку про коварного Бубука, который в версии политического обозревателя вдруг столь явственно обрел черты нынешнего президента, что стоит включить телевизор во время паркетных новостей, как дети хором кричат: «Бубук!»
       Кто-то из друзей потом уже прочел в гороскопе не верящего в суеверия Пинскера, что в то воскресенье Овнам «не рекомендуется общение с лошадьми, это может закончиться нежелательными последствиями». Лошадь, ставшая роковой в год Черной лошади. Дикое ощущение, что он закрыл нас всех, приняв удар на себя.
       Димка, тебе же любые авторитеты нипочем! Последи, чтобы больше не творились такие жестокости, как твой уход. Ты же не можешь допустить, чтобы молодых, научившихся у тебя буйству жизни, забирали отсюда! Наведи там порядок, Димка! Я знаю, тебе это по силам, и это единственное, чем можно объяснить необъяснимое, — что тебе самому пришлось уйти так рано. А мы... «Знаю точно: не уйди мой отец так рано, я бы не состоялся», — сказал как-то мой мудрый коллега. Значит, и Димкин уход — закодированное задание состояться и Оле, и детям, и нам...
       ...«Давайте встречаться просто так!» — как заклинание повторяли мы, ужаснувшиеся тому, что нас, сто лет не видевшихся, вместе свела смерть. «Давайте придумаем что-нибудь, что заставляло бы нас встречаться, по радостным поводам и без поводов», — агитировал Миша Соколов, которого чаще, чем вживую, мы слышим теперь в эфире радио «Свобода». Все согласно кивали. Понимая, что вряд ли этому искреннему намерению суждено сбыться.
       Вместе со временем публичной политики ушло время вольного общения всех, кто с этой публичной политикой был связан. Давно закрыли от посторонних Кремль, обнесли забором Белый дом и выхолостили Думу — места наших прежних неслучайно-случайных встреч.
       Что дальше — сложить руки и сетовать, что наше время так быстро протекло? Как бы не так, сказал бы Пинскер! «Я понял, что я последнее время живу по двум пословицам: «Волков бояться — в лес не ходить» и «Не бывает отчаянных ситуаций, бывают отчаявшиеся люди, — говорил он прошлой весной на «Эхе Москвы» — Не надо только руки опускать».
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera