Сюжеты

УШАНКА ДЛЯ ПОЗНЕРА

Этот материал вышел в № 08 от 04 Февраля 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Я не сомневаюсь, что мы доживем до того дня, когда по телевизору покажут запись убийства перед телекамерой Познера в гости мы звали давно. Формальным поводом для неформального общения стал тот факт, что журналисты самых разных изданий,...


Я не сомневаюсь, что мы доживем до того дня, когда по телевизору покажут запись убийства перед телекамерой
       


       Познера в гости мы звали давно. Формальным поводом для неформального общения стал тот факт, что журналисты самых разных изданий, публикующие свои рейтинги телепрессы в «Новой газете», назвали Познера персоной 2001 года, а его программу «Времена» одной из лучших телепрограмм года.
       В тот момент Владимир Владимирович прийти к нам не мог — вынужден был все время между эфирами проводить по ту сторону океана, где делали сложную операцию его супруге. А когда в конце января здоровье жены пошло на поправку и нашлось время для застольной беседы, главными на повестке дня оказались уже другие темы. Например, тот факт, что через два месяца Познеру вместе с другими восемью членами федеральной конкурсной комиссии придется решать судьбу частоты, на которой еще недавно вещало ТВ-6. А элементарные предварительные подсчеты показывают, что в высокой комиссии госчиновников пятеро, а независимых экспертов только четверо, так что любая команда сверху легковыполнима.
       Познер с нашей предварительной оценкой не согласился.
       
       — Когда мне позвонил Лесин и предложил войти в состав ФКК, я согласился, потому что считал очень важным открытое, некелейное распределение частот. Для себя решил, что если частоты будут, как раньше, распределяться за спиной членов комиссии, то уйду. Но я все еще там, потому что никакого давления на нас не оказывалось. Кроме того, скажу вам, что за все время работы ФКК ни разу министерская часть не голосовала солидарно. Были случаи, когда Лесин голосовал так, а комиссия иначе. Единственно интригующий случай был с частотой ТВЦ, когда было изначально понятно, что ТВЦ получит лицензию и иное решение будет несправедливо.
       В абсолютную кристальность членов конкурсной комиссии наш редакционный люд как-то не поверил. Впрочем, этого Познер и не утверждал.
       — Полагаю, что кое-кому из комиссии раздаются звонки, а кое-кому даже предлагают деньги за то или иное голосование, и суммы наверняка немалые. Мне не предлагали, и масштаб предложения не берусь оценивать, но однажды мне позвонили совсем по другому вопросу – попросили только пригласить во «Времена» одного человека и за это предложили 250 тысяч долларов. Я сказал, что маловато, и дело не пошло. А несостоявшийся «гость» должен был говорить о бедственном положении детей Ирака из-за экономических санкций. Для таких, как он, четверть миллиона – тьфу… Предполагаю, что ради получения частоты – это вопрос не столько бизнеса, сколько влияния, – могут и звонить, и предлагать, и пугать. Но мой опыт убеждает меня, что такие звонки не работают.
       — Сразу после объявления конкурса мнения потенциальных его участников разделились: один говорит, что участвовать в конкурсе неприлично, что это мародерство, а другой – что команда Киселева разорила старое ТВ-6, а значит, с ними можно поступить так же. Любопытно, что говорят это люди одного поколения. Но какие разные представления об этике…
       — Мне кажется, что в журналистике сейчас нет этики. Есть только интересы, вокруг которых строятся отношения. На телевидении осталось очень мало людей щепетильных, с чувством чести…
       — Это им вы адресуете финальный монолог во «Временах»?
       — Нет, не им. Однажды мы приехали на конкурс «Новости. Время местное» в Екатеринбург, и местные журналисты брали у меня интервью на площади. Было довольно холодно, дул ветер, шел снег, а я был без шапки. Ко мне подошел случайный прохожий, одетый, я бы сказал, «сдержанно». Он снял свою ушанку и протянул мне: «Наденьте, вы же простудитесь!». Для меня любой орден – я говорю без всякого пафоса — по сравнению с таким отношением людей просто ерунда.
       — Ваш зритель отдал вам ушанку, а зритель ТВ-6 – тоже не самый непонятливый — почти никак не отреагировал на отключение от эфира…
       — Я вспоминаю, как два года назад в Испании баскские террористы убили молодого политика, а на следующий день на улицы спонтанно вышли 10 миллионов. У нас убили Галину Старовойтову – кто-нибудь вышел на улицу? Это вполне понятно с учетом истории нашего народа. Наверное, зрители ТВ-6 тоже недовольны, может быть, они даже звонят куда-нибудь и пишут письма, но сказать, что это сильное возмущение, я не могу. Я не слышал особого переживания, особой симпатии к тем, кто там остался, за исключением разве что Светы Сорокиной. Телевидение – это сиюминутное нечто. Сегодня ты в кадре, и тебя помнят, а завтра ты ушел, и все забыли. Я верю, что если я лично делаю свою работу честно и умело, то рано или поздно зритель это оценит.
       — В прошлое воскресенье во «Временах» прозвучала фраза, что государство и общество не готовы к восприятию независимого от государства телевидения. Если к осознанию такой необходимости будет продвигаться в день по пятьдесят человек, то очень долго выйдет…
       — Никколо Макиавелли еще в начале XVI века написал (когда я первый раз прочитал, у меня мурашки по коже пошли): «Народ и общество, которое долго и покорно несли иго рабства или угнетения, теряют дар божий: любовь, чувство собственного уважения и независимость. Эти категории заменяются низкопоклонством и холуйством. Такой народ и такое общество не могут воспользоваться плодами свободы даже полученной по счастливой случайности». Народ России невероятно долго примирялся с угнетением. Ожидать, что за десять лет относительного, но все же несомненного продвижения к демократии он вдруг станет западноевропейским по своим реакциям, было бы нечестно. Да, мы не готовы, мы не понимаем, почему так важно иметь телевидение, независимое от государства, но при этом вполне зависимое от какого-нибудь Березовского, поклонником которого я никак не являюсь. Но в этом непонимании, в этой неготовности нет ничего постыдного. Потому что и за десять лет страна сделала гигантский шаг, изменилась до неузнавания. Дайте еще лет двадцать пять – тридцать...
       — Но почему люди в 1991 году понимали необходимость свободы, а спустя десять лет они же понимать перестали?
       — Необходимость и самоценность свободы как таковой они и тогда не понимали. Понимали только, что ЦК КПСС больше быть не должно. И если бы мы спросили у них тогда, что такое «гражданская ответственность» и «свобода слова», мы получили бы интересные ответы... Произошел обвал. Память оказалась загажена. Мы были сверхдержавой, а теперь мы кто? Третьеразрядная страна, с которой никто не считается? Это чудовищно! И эта боль сидит в каждом, и во мне тоже. И хотя я никогда не высказываю это публично, но, думаю, общая боль помогает установлению контакта со зрителем.
       — Вы не состоите в штате ОРТ, «Времена» производятся независимой компанией, но в эфир вы выходите все же на государственном канале.
       — У меня есть личные противоречия с государственным ТВ. Задача государства по отношению к информации принципиально отличается от моей. Государство считает, что оно понимает, как мне нужно использовать информацию, что есть информация вредная для меня, которую мне, потребителю, не нужно давать. Я же как журналист исхожу из убеждения, что нет вредной информации, что я обязан сообщить любую. Однажды американский комментатор и профессор факультета журналистики Колумбийского университета Фред Френдли пригласил человек восемнадцать виднейших американских тележурналистов и дал нам такую задачу: вы — журналист, берете интервью у министра обороны вашего государства, во время интервью раздается звонок, министр просит вас подождать. Он выходит, и вы, конечно же, посмотрите, что у него лежит на столе, – не трогая ничего, близко не подходя, – вы же журналист и умеете читать вверх ногами. И вы видите, что у него на столе лежит абсолютно секретный документ, из которого ясно, что ваша страна через десять дней объявит войну другому государству. Как вы поступите? Нам потребовалось полторы минуты, чтобы сказать, что мы об этом сообщим. Тот же вопрос я задал в школе телевизионного мастерства нашим молодым региональным тележурналистам, они спросили: «А как же патриотизм?» Да какой патриотизм, если у вас есть информация, от которой зависит жизнь сотен тысяч людей? И в этом – принципиальное отличие задач власти и журналистики, и не надо по этому поводу возмущаться. А что касается государственного телеканала, на котором выходит моя программа, в тот момент, когда власть даст мне понять, что я не должен говорить то-то и то-то, я уйду.
       — Но вы не стали говорить об отключении ТВ-6 на том основании, что к вам не пришли ни Киселев, ни Лесин. В результате во «Временах» вышел только репортаж, из которого следовало, что ничего не произошло.
       — От себя я высказался в конце программы достаточно определенно. Я видел много программ о ТВ-6, и на мой взгляд, большинство из них было повторением сказанного. Вот разговор с Лесиным и Киселевым был бы, на мой взгляд, действительно полезным и интересным. Что касается репортажа... Наша программа производится «Студией Фониной», у которой нет своих репортеров, и Фонина, естественно, пользуется информационной службой ОРТ. Я недоволен таким положением, но на своих репортеров у нас пока нет денег.
       — Но для вашей программы репортажи, в том числе и упомянутый про ТВ-6, делает Антон Верницкий, которого многие зрители запомнили как репортера, который перед президентскими выборами сделал грязно сработанный сюжет о якобы прошедшем митинге гомосексуалистов в поддержку Явлинского...
       — Господин Верницкий с этим живет и… Я вот что скажу. В течение многих лет – почти двадцать – я занимался пропагандой. Работал в Агентстве печати «Новости», потом в главной редакции Иновещания, где пропагандировал советский строй, социализм. Говорил полуправду, треть правды. Не врал, но всей правды не говорил. Скоро я стал понимать, что то, что говорю, отличается от того, что есть на самом деле. Я же видел, что происходит с диссидентами, но у меня были жена и дети, и я понимал, что просто боюсь. Чехословакия забила в мое восприятие гвоздь, но и после 1968 года я еще долго работал в пропаганде. В конце концов, я решил для себя, что больше никогда не буду членом никакой партии, что никому не буду служить и что буду говорить и делать только то, что я лично считаю правдой. Но вы можете мне припомнить все сказанное за долгие годы работы в пропаганде! И крыть будет нечем – действительно говорил и действительно защищал. И теперь, во всяком случае, не спешу осуждать других.
       — Как вы сами характеризуете свою роль во «Временах»? Ощущение, что чиновники, вплоть до самых высокопоставленных, приходят перед вами отчитываться. Как так получилось?
       — Не знаю. Я вам больше скажу: я искренне не понимаю, что случилось в последний год, почему программа набрала такой вес. Черт его знает. Могу только сказать, что я предельно благодарен, что это случилось, и понимаю, что завтра это все может исчезнуть…
       — Программа может исчезнуть, но вы-то уже нет. Познер уже стал этическим камертоном в мире, где, как вы сами сказали, этика уже не существует.
       — Как сказал Габриэль Гарсия Маркес, который считает себя все же журналистом, спрашивать о соотношении этики и журналистики – все равно что искать соотношение жужжания и мухи. Либо муха жужжит, либо это не муха. Или журналист этичен, либо он не журналист.
       — Вы сказали: чтобы общество изменилось, должно пройти лет двадцать. А что должно за эти лет двадцать произойти, чтобы мы изменились?
       — Да ничего особенного, просто время должно пройти. Время меняет все до неузнаваемости. Меня как-то раз пригласили на съезд молодежный по проблемам наркомании. Я пришел, выступил, вспомнил, что когда-то был невыездным, и рассказал какую-то историю. Потом спрашиваю: вопросы есть? И пацан лет четырнадцати спрашивает: а кто такой «невыездной»? А я никогда не забуду, как меня в 1977 году наконец решили выпустить в Венгрию и я должен был пройти комиссию старых большевиков при райкоме партии. И полковник из комиссии меня спросил: «Написано, что вы работаете в Главной редакции радиовещания на Англию и США, вы что же, оба языка знаете?». Вот вы смеетесь, а я должен был ни в коем случае не засмеяться, иначе прощай, Венгрия.
       — Что же вы сказали полковнику?
       — Пришлось согласиться: да, знаю два языка, но они похожи, как украинский и русский, только еще ближе друг другу.
       — Люди не понимали, что происходит здесь, просто потому, что другого не видели, но вы-то родились там и знали, что бывает по-другому. Каково вам было жить с этим знанием?
       — Было время, когда я жалел, что приехал в СССР. Когда показалось, что это навсегда, я запил… Тяжелый был период в моей жизни. А та поездка в Венгрию, кстати, изменила мою жизнь. Иду мимо кинотеатра, а там афиша фильма на английском языке, название которого точно переводится «Один перелетел через гнездо кукушки». Посещение этого фильма кардинально изменило мою жизнь, о чем много лет спустя я написал Джеку Николсону, успев до этого сказать и Форману… Помните, МакМерфи спорит, что оторвет от земли огромную, болтами привинченную тумбу. И сейчас, когда вспоминаю, у меня в животе начинает тянуть. У него все жилы вздулись веревками, кажется, конец, а он тянет еще. И — отпускает. Над ним начинают смеяться, а он отходит и, обернувшись на выходе, говорит: «At least I tried. (По крайней мере, я попробовал)». После этих слов я начал реветь. (У Владимира Владимировича и сейчас, 25 лет спустя, в уголках глаз появились слезы, он даже поднял повыше голову, чтобы не выдать себя. — Прим. ред.) Потому что понял: это – главное. Надо обязательно попробовать. А я не знал, что в конце фильма Индеец, накрыв МакМерфи подушкой после лоботомии, вырвет эту тумбу и выбьет ею окно с решеткой, – а ведь ему это и в голову никогда не пришло бы, если бы не МакМерфи, – и убежит. Из кинотеатра я вышел с пониманием, что надо жить по-другому.
       — В каком мире мы будем жить завтра?
       — Если завтра объявят, что в Лужниках идут бои гладиаторов с настоящей резней, то уверяю вас, стадион будет переполнен. Я не сомневаюсь, что мы доживем до того дня, когда по телевизору покажут запись убийства перед телекамерой. Это будет обязательно, это будет рейтинговая вещь, за которую можно будет получить много денег… А кто будет возмущаться, тот наверняка будет тайно тоже смотреть. И из этого процесса человечество либо выйдет иным, либо погибнет. Я человек совершенно немолодой, у меня нет особого оптимизма.
       — Но есть же и обратный процесс! Ведь оказался же востребован противоцинготный витамин Познер, репутационный товар, который призван помочь отмыться после выборов…
       — Зам генерального директора ОРТ Александр Любимов мне так и сказал, что рассматривает меня как товар. Я не сопротивляюсь: я — товар. Но дорогой. Репутация дорога.
       
       P. S. от главного редактора. На вопрос, кто есть Познер, есть простой ответ. Он не исчезает после выключения телевизора.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera