Сюжеты

С ПОМОЩЬЮ СЛОВА МОЖНО ПЕРЕСОЗДАТЬ СВОЮ ЖИЗНЬ

Этот материал вышел в № 12 от 18 Февраля 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Свободный человек в несвободном мире В августе 1961 года, когда Герман Титов полетел в космос, редакция «Литературной газеты» направила меня в Николаев. Там доживал свою жизнь алтайский просветитель Адриан Митрофанович Топоров, учитель и...


Свободный человек в несвободном мире
       

 
       В августе 1961 года, когда Герман Титов полетел в космос, редакция «Литературной газеты» направила меня в Николаев. Там доживал свою жизнь алтайский просветитель Адриан Митрофанович Топоров, учитель и наставник отца Германа.
       В редакции меня предупредили: сейчас у Топорова находится Анатолий Аграновский. Это его наследственная тема, поскольку отец Аграновского открыл имя алтайского просветителя всему миру. Не надейтесь сказать что-нибудь новое. Моим молодым амбициям был нанесен удар. После встречи с Топоровым я все-таки нашла себе нишу на последующие десятилетия: начала читать книги крестьянам в сибирских деревнях. В рамках фольклорных студенческих экспедиций всегда находилось место для чтений. С тех самых пор не только я, но и мои студенты вели напряженные диалоги с Анатолием Абрамовичем. Он был уверен, что социокультурный эксперимент Топорова невоспроизводим. Когда умер Аграновский, я со своими друзьями решила найти истоки его алтайской фамильной темы. Пройти его алтайскими маршрутами.. Наугад махнули в Косиху...
       
       Сельские жители сразу указали на дом колхозного бухгалтера Блинова Григория Никитича.
       Старик встретил нас настороженно. Протягиваю снимок, на котором запечатлена с Топоровым.
       — А тут носик у вас острее, — все так же недоверчиво заметил бухгалтер и попросил нас выйти из избы.
       Вышли. Сели на крыльцо. Через четверть часа нас пригласили. Оказалось, Блинов унимал волнение.
       — Неужели мой труд кому-то понадобился? — причитал он.
       Мы спросили про Топорова, и Блинов принес папку, в которой подшиты свыше пятидесяти писем. Спросили про Аграновского — оказалось шесть писем, да каких! Шесть писем, которые надо разбирать на журфаке по членам предложения.
       Мы засели на несколько суток в архиве Блинова.
       Временами натыкались на странные письма, которые начинались старомодно:
       «Милостивый государь, дорогой мой дядюшка Гриша!»
       — А вы не обращайте внимания! Пропускайте! Исторической ценности эти письма не имеют. Это мой племянник Петруша, графоман и балагур.
       Но именно эти письма манили нас. В них было такое лихое сочетание верха и низа жизни, что першило в глотке. Например, рассказ о поисках мыла для дорогого дядюшки Гриши сопровождался размышлениями над испанской корридой и творчеством Гарсиа Лорки.
       Казалось, автор не ведал границ ни географических, ни культурных. Он был везде дома: на острове Сахалин, в Мадриде, Париже, Петербурге, Москве, хотя всю свою жизнь прожил в Барнауле. Больше того, забивал костыли на железной дороге. С железной дороги и на пенсию ушел.
       От дядюшки Гриши его отделяют два часа езды. А переписка растянулась на два десятилетия.
       Восстановить нашу действительность по письмам Петруши было невозможно. В глухую пору застоя он писал своему дядюшке:
       «Сегодня взял в библиотеке книгу «Художественные салоны времен Дени Дидро». Теперь на несколько дней отправляюсь в Париж. Позавидуй мне».
       Иногда Петрушу тянуло на исследовательскую стезю, и он пытался отыскать общее и различное в творчестве Чехова и Мопассана.
       Больше всех на свете Петруша любил Льва Николаевича Толстого, хотя в последних письмах признавался, что иногда вынужден отдавать предпочтение Гоголю. Это обстоятельство мучило Блинова-младшего. Так почему все-таки Гоголь?
       Этому посвящено не одно письмо. Вывод такой: Гоголь в описании жизни доходит до пределов разумного и бесстрашно пересекает границу, устремляясь в сферу иррационального.
       Иногда в письмах возникали жаркие дебаты. Они касались в основном темы тирании. Дядюшка, прошедший войну от звонка до звонка, испытывал симпатии к главнокомандующему и навязывал племянничку книги Барбюса о вожде.
       Анри Барбюс не мог убедить Петрушу, поскольку у последнего было безошибочное ощущение слова как явления культурного ряда. Слово, отягощенное идеологией, вызывало у Блинова-младшего большое подозрение.
       Появление новой книги открывало новую ипостась его собственного бытия. Сразу после знакомства с текстами Платонова появились подражания. В этих подражаниях Петруша изживал грубость и нелепость устройства своей производственной жизни. В слове он обретал радость и желанную свободу, о чем спешил уведомить дядюшку.
       
       Впервые я увидела Блинова-младшего в день открытия стелы в честь первых алтайских коммунаров.
       Дома, где великий просветитель читал крестьянам Гейне и Толстого, Гамсуна и Фета, давным-давно снесли и дорогу к «Майскому утру» запахали, чтобы не помнили никакого культурного родства. Сам просветитель был обвинен в том, что ядовитыми мелодиями Чайковского и Рахманинова разлагал бдительность революционного народа. Его арестовали и отправили в ссылку.
       Мне рассказывал отец Германа Титова про концерты «Майского утра» в двадцатые годы.
       — Идет какая-нибудь районная или городская партконференция. А потом полагается концерт: два притопа, три прихлопа. Частушки с балалайкой. Вдруг объявляют: «Ансамбль скрипачей «Майского утра». Григ «Песня Сольвейг»… Наверху уже готово решение про нашу контрреволюционность. Им было страшно от одних только слов: «Сольвейг, Григ, Чайковский»...
       Я еще застала первое поколение коммунаров, которое не мыслило своей жизни без книги. На пепелище привезли одного из них, Григория Бочарова. Ему шел девятый десяток. Когда началась коллективизация, свободный труд свободно собравшихся людей был уничтожен. Старик вглядывался в заросшие бурьяном места, пытаясь вспомнить, где же стоял тот театр, в котором он играл Чехова.
       — Вот здесь была пимокатная, а здесь фильму показывали, — указывал палкой то на одно, то на другое место, поросшее травой забвения.
       Он так явственно (вопреки всему!) восстанавливал картины прошлого, что я не удержалась и спросила, откуда такая яркость видения.
       — Только то, что здесь было, только это одно и помню. Вся остатная жизнь в тумане. Да и не было ее, этой жизни.
       Потомки первых поселенцев держали в руках книги Топорова и статьи отца и сына Аграновских. По ним восстанавливали людей, события, годы, жизнь. Может быть, именно здесь я впервые почувствовала, какова цена журналистского слова. Это была истина в последней инстанции. Слово, которое защищало человека. Защищало его право на собственную жизнь.
       Так вот где корни Блинова-младшего. Вот где начинается его культурная родо-
       словная.
       
       После смерти Блиновастаршего я попыталась затеять переписку с Петрушей, но достойной собеседницы из меня не получилось. Письма к дядюшке Грише рождались из совместного житья-бытья. Эпистолярный жанр становился первейшей жизненной потребностью. В нем шло осознание себя и другого, который был частью жизни. Мое пребывание в этой жизни было искусственным, хотя и длилось свыше двадцати лет.
       В год 200-летия Пушкина я зачастила со своими студентами на Алтай. Петрушка Блинов был в ударе. К разговору о Пушкине готов всегда. Он опрокидывал наши хрестоматийные представления о знакомых произведениях и превыше всего ценил в Пушкине игровое начало. Единственно, с чем не мог никак примириться, — это с дуэлью. У нас сложилось впечатление, что он и сейчас предпринимает все попытки предотвратить дуэль.
       Пребывание в сфере слова для Блинова-младшего стало способом эмансипации от той жизни, которую действительность ему предложила.
       Оказалось, что человек может быть свободным в несвободном мире. Для этого не надо становиться диссидентом. Надо уйти в мир книги не как во вторую реальность, а как в самую первую и, возможно, единственную реальность, достойную подлинно человеческого существования. Факт культуры в переписке Петрушки с дядюшкой оказывался последним и единственным аргументом. С помощью слова возможно пересоздать свою жизнь на других основаниях, чем те, на которые обрекает нас общая жизнь.
       У меня сейчас нет под рукой писем Петруши к дядюшке. Привожу отрывки из писем мне в Москву…
       
       * * *
       «Милостивая государыня, многоуважаемая Эльвира Николаевна!
       Как у вас дела? Что нового? Я нахожусь в «ссылке», на поселение с 18 мая. Я батрак у Клары Зосимовны (жена Петруши. — Э. Г.). Нахожусь в ужасном моральном и физическом состоянии. А все потому, что не занимаюсь творчеством. Времени нет совершенно. Прополка, поливка огорода. Раньше 8—10 часов вечера работу никогда не заканчиваю. Как-то даже не могу себя перебороть, чтобы сочинять, а письма в голове, как у Тургенева и Флобера, вместе взятых...»

       
       * * *
        «Здесь моя жизнь однообразна. Клара Зосимовна на даче не живет. Так что мне приходится быть и кухаркой, и поломойкой. Тягловая сила постоянно в ходу: надо разнести по огороду 600—700 кг воды. Поливать шлангом — тоже не чай с медом пить. Вот они, слова Льва Николаевича: «Вечная тревога, труд, борьба, лишения — это необходимые условия, из которых не может сметь думать выйти хоть на секунду ни один человек». Как же умно и верно сказано! А еще я забыл сказать про дрова. В детстве я возил березовые бревна на быках (вспоминается при этом сразу коррида), то здесь запрягаюсь сам.
       Кстати, у Хемингуэя есть роман о корриде? Я не читал.
       Читал его роман «Прощай, оружие». Очень понравилось. Особенно сам автор. Сильная личность. К корриде я отношусь резко отрицательно. Не вижу ничего хорошего в этой «игре» тореро с животным, которая иногда для «игрока» оканчивается очень плачевно: или бык наступит на ногу, или еще хуже — соберет кишки на рога.
       Думаю, при встрече мы с вами обсудим проблему корриды. Переговорим об этом подробно. А вот хорошо было бы использовать «Прощай, оружие» как агитацию против войны. Неужели людей нельзя ничем вразумить?».

       
       * * *
       «…Знаете, я часто думаю, зачем было Назарову со своими казаками гнаться за Хаджи-Муратом. Когда он понял, что Хаджи-Мурат решил уходить, ему следовало попридержать повод своего коня. Пусть он со своими нукерами уходил бы с Богом. Назаров ведь тоже погиб. Думаю, что симпатии Толстого на стороне униженного и оскорбленного народа. Это было 150 лет назад, а ради чего гибнут там сегодня русские парни? Какое нам дело до жизни чеченцев? Почему они не могут жить так, как хотят?
       Я бы хотел, чтобы вы приехали в Барнаул специально для разговора о «Хаджи-Мурате». Мне очень близка личная неприязнь Толстого — к русскому царю Николаю I. Сластолюбец, тиран, деспот и душегуб. Чего стоит одна его резолюция о деле польского студента Бжезинского. Кажется, я начинаю пересказ повести, в котором вы, я думаю, не нуждаетесь.
       …Что-то очень меня задела ваша мысль: «Впрочем, наверное, в каждом из нас есть все!»
       Может, вы и правы, хотя если вдуматься, делается страшно.
       …Мне исполнилось 72 года. А это срок. Время рушит все. И наша немощь — это его проявление. Но жить надо. Однажды я прочел интересную мысль у Сименона: из лексикона надо выбросить слово «скучно». Нельзя не согласиться.

       
       P.S. Варю варенье из пяти компонентов: малина, облепиха, черная смородина, красная смородина и крыжовник. Варю, а сам думаю, отчего так печально сложилась судьба не только Хаджи-Мурата, но всей его семьи, вплоть до сына Юсуфа? Где начало начал? За все лето ничего не написал. Все нет времени. А замыслов — квашня прет. Да и будет ли день на нашу лень? В следующий раз напишу о детстве. Есть там один эпизод, он мне покоя не дает…»
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera