Сюжеты

НЕОБРАЗОВАННОСТЬ У НАС — СИМВОЛ ЛОЯЛЬНОСТИ

Этот материал вышел в № 12 от 18 Февраля 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

НЕОБРАЗОВАННОСТЬ У НАС — СИМВОЛ ЛОЯЛЬНОСТИ Бывают времена, когда самый изощренный вымысел скучнее жизни. На примере различных исторических событий я пытаюсь рассказывать о Руке Господней. О чертеже Создателя в истории Наша беседа началась...


НЕОБРАЗОВАННОСТЬ У НАС — СИМВОЛ ЛОЯЛЬНОСТИ
Бывают времена, когда самый изощренный вымысел скучнее жизни. На примере различных исторических событий я пытаюсь рассказывать о Руке Господней. О чертеже Создателя в истории
       
       Наша беседа началась неожиданно. Эдвард Радзинский перехватил мой взгляд, на мгновение остановившийся на полке с книгами, на корешках которых на различных языках (я успел различить только английский, немецкий и французский) были выведены названия «Распутин», «Николай II», «Сталин». И, нарушая заранее составленный план интервью, я не смог удержаться от соблазна задать писателю вопрос, который у меня тут же возник...
       
       — Эдвард Станиславович, почему ваши книги часто выходят сначала за рубежом, а потом в России, неужели западный читатель для вас важнее и ближе?
       — Конечно, нет. Просто после того как книга выходит там, она еще некоторое время как бы отлеживается, я нахожу в ней какие-то неточности, что-то меняю в композиции, и, таким образом, у меня есть уникальная возможность дополнительной редакции, и в Россию приходит окончательный вариант. А не наоборот, как это бывает чаще всего. Кроме того, мне очень важна как бы некоторая всемирность книги, то есть возможность понять, что от нее получают читатели в мире.
       
       Ленин «заказал» Николая II, кто «заказал» Сталина?
       — Просматривая рецензии на ваши книги, подумал, что далеко не все правильно понимают их жанр.
       — Наверное, это так. Ведь это не учебники по истории, а биографии знаменитых людей, написанные писателем. Жизнь каждого из них таит множество загадок, которые я разгадываю, исходя из психологии героев, как и положено литератору. К примеру: почему Николай II в 1917 году, неоднократно предупрежденный о заговоре в столице, все-таки совершает непоправимое –отправляется на фронт, оставляя ее во власти заговора? После чего и начинается революция. Как расшифровываются его весьма спокойные, равнодушные записи в дневнике в период начавшейся революционной бури?.. Что за этим: совершенное непонимание обстановки, обреченность? Или нечто другое?
       Да, ответы на эти вопросы — мои предположения. Но сделаны они на основании характера последнего русского царя. А пишется этот характер на основании документов, автор которых прежде всего… сам царь! С отрочества до последних дней своей жизни Николай II вел дневник. И в его дневнике, который я постоянно цитирую, он сам ведет нас по своей жизни и сам помогает раскрыть многие тайны. Итак, не догадки, а документы диктуют содержание книг. И здесь литератор уступает место историку… И главное в моей трилогии — Николай — Сталин — Распутин — это новые документы.
       Так, в «Распутине» приводится почти тысяча страниц доселе неизвестных документов, которые, надеюсь, покончат с уже успевшим появиться у нас новым мифом о некоем святом старце Григории Распутине, который, оказывается, никогда не пил, никого не насиловал, но вел святую жизнь и стал жертвой масонского заговора против царской семьи…
       — Порою новые документы действительно переворачивают устоявшиеся представления.
       — Совершенно верно. И вот еще один пример. Считалось, что Ленин ничего не знал о расстреле царской семьи. Все будто бы решил Екатеринбургский совет с одобрения Свердлова. Я нашел в архиве и опубликовал воистину сенсационную телеграмму руководителей Екатеринбургского совета Ленину (которую перепечатали тогда в разных странах крупнейшие газеты). Из которой впервые стало ясно, что Ильич не только знал о готовившемся расстреле царской семьи, но и был его инициатором! И тогда же я нашел и опубликовал показания охранника Ленина, который отправил в Екатеринбург телеграмму Ильича с приказом о расстреле царской семьи.
       — Не сомневаюсь, что немало открытий было и в книге о Сталине. Какие из них кажутся вам самыми главными?
       — Среди документов, которые я там опубликовал впервые, считаю весьма важными показания охранника Сталина Лозгачева, первым обнаружившего Сталина лежащим в комнате на полу без сознания. На основании этих показаний я и утверждаю о насильственной смерти Сталина. Смерти, которая, возможно, избавила мир от первой ядерной войны, от грядущего Апокалипсиса.
       Но хочу подчеркнуть, что «Сталин», «Распутин», «Николай II» не являются политическими биографиями. Это всего лишь истории о жизни людей от рождения до смерти… Человек в некотором роде — забавное кладбище. И на протяжении жизни в нем живут и умирают разные люди. История религиозного мальчика Сосо, готовившегося стать священником. Появление вместо милого Сосо мрачного, беспощадного и исполнительного революционера Кобы, беззаветно служившего Ленину. И наконец, превращение верного слуги Кобы в Хозяина — в Сталина…
       — Как происходит рождение нового текста?
       — Все эти истории записываю в режиме реального времени. Мой принцип — это vision. Я как бы провожу телевизионную съемку событий. И я вижу Александровский дворец, где жила царская семья, могу описать уставленную цветами комнату Александры, кабинет Николая и комнату наследника, иконы над его кроватью...
       
       Гласность в темноте
        — Эдвард Станиславович, знаменитым вас сделал театр. Например, в конце 80-х годов только в Москве одновременно шли восемь ваших пьес. И я думаю, многие до сих пор ломают головы над тем, почему вы из театра ушли. С чем же это было связано?
       — Я решил прекратить заниматься театром, потому что политический театр себя изжил, а нового я не видел. То, к чему публика привыкла на сцене, была своего рода «гласность в темноте», когда собравшиеся в зрительном зале аплодисментами объяснялись в общей нелюбви к власти. Поэтому все хоть сколько-нибудь знаменитые режиссеры были настроены на то, что называлось гражданственностью, но для искусства эта самая гражданственность — всего лишь «дважды два четыре». И сейчас наконец-то кажутся уморительно наивными почти все эти «острые пьесы», из-за которых закрывались театры и люди получали инфаркты.
       И мне показалось тогда, что театр никогда не выпрыгнет из этой самой гражданственности. В этом меня убедила и постановка в начале перестройки в Театре им. Ермоловой моих «Спортивных сцен». Хотя спектакль имел, если вы помните, успех. В нем действительно замечательно играли Доронина, Догилева, Меньшиков и Павлов. Но я-то написал историю-притчу о том, как люди всю жизнь бегают по некоему кругу: на бегу любят, ненавидят, пытаются начать новую жизнь, а в итоге возвращаются все время к одному и тому же. И для этого был взят символ — бег трусцой. Во время которого всё и происходило. Вместо этого зал привычно смотрел политический спектакль о жизни советской элиты, в героине узнавал дочку Брежнева, радостно откликался на «острые реплики»… Мне все это стало неинтересно, и, хотя тогда в результате перестройки у меня шли в московских театрах одновременно восемь спектаклей… и это был как бы пик успеха, я сказал себе «пора» и ушел из театра.
       И еще был один момент. Тогда появился и властвует до сих пор новый тон театральной критики: хамский, беспардонный, этакая ругань из зловонной кухни. Недавно в газете, которую я уважаю, с изумлением прочел подобную статью о Татьяне Дорониной. И подумал: в какой еще стране о любимой миллионами актрисе, о легендарной героине самого знаменитого театра (я имею в виду театр Товстоногова), давно вошедшей в театральную историю, можно писать в таком тоне? Продолжением неискоренимого, генетически заложенного духовного рабства всегда является хамство. Так люди подавляют в себе комплекс неполноценности, радостно забрасывая грязью нечто с ними несоизмеримое…
       — И через некоторое время вы стали телезвездой, сразу ли вам удалось вписаться в эту новую для вас среду?
       — В незапамятные времена, во время правления телевидением Сергея Лапина, у меня возникла идея некоей «иной программы». Я считал, что в стране, где произошло «организованное понижение культуры», где необразованность стала символом лояльности, нужна передача, которая попыталась бы вернуть вкус к истории, к размышлению. Мы встречались с Лапиным много раз. Это был удивительный персонаж, этакий «Великий инквизитор», ну и, конечно, умнейший человек. В его задачу входило доказать мне, что это никому не нужно. Моя же позиция была совсем иной. Мы так и не смогли убедить, точнее, обмануть друг друга…
        — И с началом вашей работы на ОРТ тоже связана, насколько мне известно, какая-то забавная история.
       — Я пришел на телевидение, когда там все были убеждены, что «говорящие головы» уже давно никто не слушает.
       В это время первый канал решил сделать передачу про мой театр: фрагменты спектаклей, потом мой монолог, потом монологи популярных актеров, занятых в моих постановках… Мы приступили к съемке, я сел перед камерой и часа три безостановочно говорил. А потом выяснилось, что нет видеозаписей моих спектаклей. Оказалось, что всех этих «шумных спектаклей», в которых играли... кто в них только не играл в разные годы — Гундарева, Гурченко, Доронина, Ольга Яковлева, Апексимова, Джигарханян, Олег Борисов, Гафт, Дуров, Андрей Миронов, Евгений Миронов, Меньшиков, Збруев, Ульянов, Шакуров, Ширвиндт, Басилашвили, Евгения Симонова… я могу долго перечислять и все равно забуду кого-нибудь из великих, — которые ставили Эфрос (5 пьес), Гончаров, Товстоногов, Виктюк, Фокин, Львов-Анохин, нет на пленке. Есть лишь жалкие, невыразительные отрывки. Так что пришлось им поневоле оставить мою «говорящую голову».
       Но оказалось, что это тоже интересно.
       
       Чертеж Создателя
        — Ваше телевизионное творчество, так же как и литературное, принципиально отличается от того, что делают ваши коллеги и конкуренты...
        — То, чем я занимаюсь на телевидении, — это импровизация наедине с оператором, но на глазах миллионов. Если вы готовите речь к эфиру — это одно. Но чтобы импровизировать в кадре, нужно быть готовым внутренне. То есть приблизительно за два дня выключиться из жизни и стараться не думать о передаче.
       И при этом жить в каком-то особом мире. Ведь это передачи не об истории, но на примере различных исторических событий я пытаюсь… рассказывать о Руке Господней… о чертеже Создателя в истории. И каждая моя передача старается привести зрителя именно к этому — к ощущению Его присутствия рядом с нами.
        Но, похоже, телевизионный период в моей жизни заканчивается, и вскоре я, вероятно, закончу свою работу на телевидении.
       — С чем это связано? Здесь фигурируют какие-то теленачальники, отношения с ними?
       — Нет, никаких проблем с теленачальниками у меня нет. Это все вокруг меня...
       Короче, я с радостью освобождаю площадку, ухожу, так сказать, на гребне, как когда-то уходил из театра. И еще я хочу уйти и потому, что телевидение мешает мне писать. Хотя я импровизирую, но потом несколько дней лежу пластом: выброс энергии таков, что я становлюсь абсолютно беспомощен и пару дней просто ничего не могу делать. Я как бы вижу все, о чем рассказываю, перед своими глазами, и затем, когда картинка уходит, у меня остается безумная тоска. И вот это возвращение в реальность по окончании съемки для меня очень тяжело. После этого происходит слом, и писать какое-то время я просто не могу.
       — И все-таки вскоре на канале ОРТ стартует ваш новый проект...
       — Это телевизионный роман, точнее две его первые части. В первой, которая называется «Роковые минуты истории», в режиме реального времени, буквально по минутам, я рассказываю о смерти Екатерины II. Здесь будет вся подлость вчерашних любимцев, падение прежних фаворитов и появление новых, мгновенное превращение «галантного дворца» с его постаревшими сановниками в молодую казарму, чистка «секретного кабинета» Екатерины — короче, все, что сопровождает смену власти. В фильме будут показаны подлинные документы, находившиеся в кабинете Екатерины, и некая знаменитая рукопись, которую будут читать и прятать все русские цари. Перед зрителем пройдет история немецкой девочки Фикхен, ставшей «матушкой-императрицей», и, может быть, единственная в своем роде история прелюбодеяния, рассказанная августейшей матерью своему сыну.
        Во второй части фильма, объединенной с первой только героями, я впервые решил пожертвовать принципами своей передачи: встал со стула и вслед за загадочной княжной Таракановой проследовал в Венецию, Рим, чтобы рассказать о том, что это такое — XVIII век, или, как называли его: золотой век авантюристов. И решить, наконец, эту двухсотлетнюю загадку: кто была эта женщина, оставшаяся в нашей истории под именем, которое она никогда не носила, — княжна Тараканова. Вообще-то, по моему замыслу, эти фильмы должны были стать только началом нового исторического цикла, рассказывающего о некоторых узловых моментах русской истории от смерти Екатерины II и вплоть до смерти Ленина, но сейчас я не знаю, осуществлю ли его.
       — К княжне Таракановой вы явно неравнодушны. Идеей фильма о ней загорелись еще несколько лет назад, пару раз упоминаете ее в вашей последней книге «Игры писателей». Чем же она вам так симпатична?
       — В ней есть тайна. Тараканова для меня является воплощением галантного века — века интриги и авантюры. Когда интригой была сама жизнь. Именно об этом — «Игры писателей»… очень важная для меня книга… Это был век, где самый изощренный вымысел был скучнее жизни. И Тараканова, плоть от плоти XVIII века, захотела сделать реальностью несбыточное: не зная языка, никогда не видя России, решила стать российской императрицей. И вот этот потрясающий блеск времени — игра, превращенная в жизнь, и жизнь, становящаяся игрой, — пленяет. Прав Талейран: «Кто не жил в XVIII веке, тот вообще не жил».
       — Вслед за «Играми писателей» в издательстве «Вагриус» вскоре выходит ваша книга о Наполеоне. Почему вы обратились к этой личности?
       — Всю жизнь мечтал написать о Наполеоне. Это была невероятная, фантастическая фигура. Вся эпоха дышала его воздухом — «мы все глядим в Наполеоны». После его смерти Байрон писал: «Наш жалкий мир лавочников освободился от ослепляющего кошмара его побед». Вся его история — мистика и тайна. Каждый чувствует, что за его историей скрывается НЕЧТО… Только никто не знает — ЧТО. Вот об этой тайне Наполеона я и писал. Наверное, это один из немногих людей в истории, имевший право сказать о себе: «Я презирал все, что не слава».
       
       Немножко другие законы
       — А про себя могли бы вы так сказать?
       — Я настолько погряз в своих планах, идеях, что какой-то реальной жизнью давно уже не живу. Самое интересное у меня происходит на бумаге. Наверное, я являюсь самым ленивым по жизни человеком.
       — Неужели вы всерьез считаете себя ленивым?
       — Да, во всем, что вне моей работы.
       Я не умею организовать себе лучшую жизнь, точнее, не умею тратить на это время. Ибо я занимаюсь только тем, что мне поистине интересно, а быт и прочее… это так скучно...
       — Театр, книги, телевидение, ваша жизнь производят впечатление постоянных метаний.
       — Какие метания? Более последовательного и в каком-то смысле узкого человека, чем я, не существует.
       Телевидение стало для меня продолжением театра. Только в театре я вынужден был ходить к режиссеру Гончарову и все время спрашивать: ну когда выйдет моя пьеса? Вы ее уже четыре года репетируете. Потом пьеса выходила, я смотрел на сцену и думал: боже мой, как они плохо играют! — чтобы через какое-то время понять: они играют… хорошо! Просто я не воспринимаю чужие интонации, когда произносят мой текст. Поэтому в театре самым любимым моментом у меня было, когда я читал пьесу актерам. То ли дело телевидение — здесь я режиссер, актер, драматург. Вот он — мой истинный театр.
       То же самое с книгами. Ведь у меня был давно намеченный план: Николай, Сталин, Распутин, — и я его рабски осуществлял. А сейчас, после Наполеона, засяду за длиннейший роман, для которого предыдущие три книги будут как бы историческим фундаментом. Новый роман охватит почти столетие российской истории начиная с 80-х годов ХIХ века. Действующими лицами будут реальные исторические персонажи, хотя весь сюжет вымышлен.
       Это гигантская работа, все, что ей мешает, постараюсь из своей жизни вычеркнуть, в том числе и телевидение.
       — Вы добились в своей жизни очень многого. Не поделитесь ли, что для вас является стимулом, двигателем внутреннего сгорания, заставляющим все время двигаться вперед?
       — Я просто не знаю, чем другим заниматься, кроме как сочинять. Если вы мне подскажете что-то более интересное, может быть, я с удовольствием этим займусь.
       — Существует ли мистика истории?
       — Это и есть мистика, когда вы начинаете чувствовать чертеж Господа в истории. Когда видите, как среди исторических событий помещены многочисленные предупреждения и как человечество упорно отказывается их понимать. Как Он долго терпит, а потом больно бьет, когда желания народов начинают не совпадать с желаниями истории. Общепринятая у нас формула: глас народа — глас Божий, — заставляет меня хохотать. Глас народа никогда не был гласом Бога. Пушкинское «Народ безмолвствует» куда точнее.
       — На ваш взгляд, есть ли некий исторический алгоритм, о чем время от времени говорят различные ученые?
       — «Не мерою исчисляется, не весами измеряется то, чего не дано тебе знать». Кажется, так говорит один из героев Леонида Андреева. То тайное пространство… там все иначе, поэтому его закономерностей постигнуть мы не можем, нам дано понять только видимое — вот эти сиюминутные движения истории, которые происходят с нами, и попытаться разобраться в них. Следует помнить классика: муха, севшая на палец, уверена, что сидит на горе.
       — Имеет ли мистическую природу слово? Что вы об этом думаете как писатель?
       — Да, оно обладает особой энергетикой, и я люблю цитировать подлинные слова героев, потому что вместе с ними возвращается человек, и я явственно это ощущаю.
       Очень часто, когда вы заходите куда-то совсем не туда, слово как бы вас подталкивает и указывает путь. Например, когда я собирался написать роман о Николае II, у меня завис компьютер, а потом сгорела плата. И я расценил это как особый знак, указывающий мне, что я не должен писать роман, но, оставив вымысел, вернуться к документам.
       Но самое потрясающее, что теперь, когда пропавший текст мне стал безумно нужен, он ко мне вернулся. Тогда я не умел работать на компьютере и, диктуя книгу машинистке, на всякий случай записывал диктовку на магнитофон. И недавно, к огромной радости, вдруг нашел кассеты, которые считал исчезнувшими. Я не думаю, что это случайность. Нет, просто все происходит именно тогда, когда нужно. Нам только кажется, что в этом есть что-то волшебное, но на самом деле всем этим управляют немножко другие законы. И это даже не мистика, а просто другие законы другого мира.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera