Сюжеты

ПАПИРОСЫ ГРУППЫ «Б», «РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКИЕ»

Этот материал вышел в № 13 от 21 Февраля 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Представлены на выставке «100 лет с огоньком. Курение и курильщики в художественной культуре ХХ века» в галерее «Ковчег» «Обиход все тяжелее. ...Утром слабость, трудно поднять голову. До сих пор никто из нас не знал, что такое хлеб, сахар,...


Представлены на выставке «100 лет с огоньком. Курение и курильщики в художественной культуре ХХ века» в галерее «Ковчег»
       


       «Обиход все тяжелее. ...Утром слабость, трудно поднять голову. До сих пор никто из нас не знал, что такое хлеб, сахар, масло», — записал в январе 1918 года петербургский очеркист.
       В этом списке недостает табака. Не потому ли, что ядовито-целебная трава была еще ближе к телу, чем хлеб и сахар?
       Папироса в России ХХ века — сжатый в точку иероглиф домашнего очага. Пламенная гомеопатия Страны Советов: этот корень успокаивал чаще валерьянового. Наша медитация. Наш гламур, если с фильтром. Наше все свое с собой — притом горячими угольками. И еще — море разливанное равноправия.
       Стирание граней между городом и деревней, кабаре и бараком, мужчиной и женщиной вообще, Сталиным и Ахматовой в частности — совершалось в дыму. Курили, нервно затягиваясь, все.
       
       ...Гравюра Аси Тургеневой (героини «Серебряного Голубя», «московской Миньоны» в мемуарной прозе Цветаевой): в клубах дыма, в арбатском сумраке, в вольтеровском кресле утопает молодой Андрей Белый, жених художницы.
       ...Лист Елизаветы Кругликовой начала 1930-х: ссутулясь, дымят Сергей Шервинский, Михаил Кузмин и сама Кругликова. Дощатый стол похож на обломок Серебряного века, ненадежный плотик троих уцелевших.
       Поигрывает сигарой забытый берлинский актер 1920-х годов с артистическим псевдонимом Ivan Petrovich. Красная сафьяновая коробочка с золотым двуглавым орлом и тиснением «Makaroff. Russian Cigarets № 25» произведена в довоенном Бостоне. Все это — из коллекции художника Александра Васильева (Париж). С ней соседствует коллекция москвича А Потресова: обитая жестью пепельница, подарок магаданских зэков лагерному врачу, инструкции гражданам на спичечных этикетках 1950-х: «Силосуйте наземным способом!», «Посевам пропашных — правильные квадраты!»
       То и другое — натуральный дым Отечества. И его неподдельный пепел.
       Листы из альбома Ивана Пуни и Ксении Богуславской «Герои и жертвы революции. Октябрь 1917—1918» — дымят и герои, и жертвы. Графика Аминодава Каневского эпохи НЭПа: курят профессора ВХУТЕМАСа и тоскующий у оборванной афиши синема беспризорник Васька-Шпана. Попыхивает трубкой тов. Сталин на любительском полотне кисти старого большевика П. Лепешинского. (В клубах дыма конфузливо прячется маленький скрюченный железный Ленин. Диалектика проступила в композиции. Работа взята из муниципального музея «Дом на Набережной».) Столько ж о времени и о себе говорит соседний экспонат — восьмая незавершенная авторская копия картины А. Лактионова «Письмо с фронта». Копия 1970 года.
       «Тема курения» просто дала возможность показать, как усмехается, дымя нэповским капоралем, Евгений Замятин на портрете работы молодого Ореста Верейского. Как цепко затягивается русский апаш-«монпарно» в шелковом белом шарфе на голой груди на «эмигрантской» пастели Судейкина. (И манера мэтра столь же цепка, трезва, лишена карнавальной мистики Судейкина эпохи «Голубой Розы». Время обожгло натурщика и портретиста одним огнем. Петербургские сантименты начисто реквизированы у обоих.)
       Смолит и мусолит свою «Приму» блаженный, подпитой недомерок Толя на малоизвестном рисунке Виктора Попкова. Дымом греются «Люди в углу», потерянные жильцы поздних коммуналок, в графике Гарифа Басырова.
       Наконец, работы 1990-х заново обретают цвет. Авторы любуются холеной фактурой предмета: медью пепельницы, изумрудной пачкой «Данхилла», золотым ободком фильтра. Все почти как было в 1910-х. Но все ж попроще и поделовитей.
       Даже морщины на этих лицах образуют не такую контурную карту, как на дагерротипах XIX века.
       Чиркая и затягиваясь, обитатель тех, упраздненных мировой историей, мест прищуривался. Губы кривил. Прицеливаясь, вслушиваясь во тьму, взвешивая вопрос на допросе, знакомясь на улице, обговаривая контракт, он тоже прищуривался. Ключевой мимический жест века: усмешечка.
       Уют кухни, подъезда, сквера, тамбура. Окурок Отечества.
       Из шинели ХХ века табачный дым уже не выветрится. А мы именно из нее недавно вышли.
       Паровоз эпохи, летевший известно куда и по каким рельсам, состоял в основном из вагонов для курящих. Несовершеннолетняя и принципиальная фракции пассажиров дышали все тем же. Только пассивным способом.
       Вот рецензенту в детстве, до знакомства с историей строек социализма и вояжа Горького—Шкловского на Русский Север в 1933 г., тайный ужас внушали пачки «Беломора». Контурная карта канала, синяя и розовая, казалась ему анатомическим изображением лица с содранной кожей. В полупрофиль...
       Рецензент твердо верил, что это лицо было очень красиво. До пытки.
       ...Шут знает почему, но ему и до сих пор так кажется.
       
       P.S. Галерея «Ковчег», ул. Немчинова, 12. До конца марта.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera