Сюжеты

ИМИТАЦИОННЫЙ СМОТРИТЕЛЬ

Этот материал вышел в № 15 от 04 Марта 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Ельцин делал вид, что его нет в Кремле, Путин — что он есть Лилия ШЕВЦОВА: ПУТИН ОКАЗАЛСЯ ИДЕАЛЬНЫМ ПРЕЗИДЕНТОМ ЭПОХИ СКРОМНЫХ ОЖИДАНИЙ И СМУТНЫХ ОПАСЕНИЙ — Лилия Федоровна, происходящее сейчас в России — это застой? — Я бы поостереглась...


Ельцин делал вид, что его нет в Кремле, Путин — что он есть
       

   
Лилия ШЕВЦОВА:
ПУТИН ОКАЗАЛСЯ ИДЕАЛЬНЫМ ПРЕЗИДЕНТОМ ЭПОХИ СКРОМНЫХ ОЖИДАНИЙ И СМУТНЫХ ОПАСЕНИЙ
       
       — Лилия Федоровна, происходящее сейчас в России — это застой?
       — Я бы поостереглась называть это застоем. Одновременно происходят события с полярными знаками, между отвратительным загниванием и дежа вю вдруг проскакивает вектор, вселяющий некоторую надежду. Судебная реформа, которая ограничивает роль прокуратуры, — это прорыв за пределы российско-советской традиции. Кремль уже осознает, что пусть не сразу, но придется перейти к формированию армии на профессиональной основе. Начинает что-то происходить с «естественными монополиями», которые долго были оазисом неприкосновенности и непрозрачности.
       С другой стороны, мы видим знаковые вещи иного порядка – ликвидация ТВ-6, дело Пасько, генпрокурор Устинов в роли политического чистильщика, возобновление борьбы кланов в Кремле. Можно констатировать и фактическое отмирание политики как таковой, если под политикой понимать возможность осуществлять интересы через институты, а не через подворотню. У нас теперь не политика, а нескончаемая пьеса с одним актером— президентом, кому смотреть надоело — вон из зала!
       — Как же тогда определить эту реальность с полярными знаками?
       — Реальность «полуавторитарного синдрома». Все вокруг такое размытое, «полу», «квази», до чистого единовластия недотягивает. Путин явно не хочет перегибать палку. И потому, что знает, что для восстановления опричнины у государства нет сил, и потому, что понимает контрпродуктивность подобных действий, а он все же мыслит в категориях рациональности. Подранков, о которых говорила Света Сорокина, кажется, в интервью с вами, эта власть до конца не добивает, делает из них назидательный урок. Но будем считать, что в этой невозможности перехода к политике государственного насилия и есть выдающееся достижение последнего десятилетия. Ведь даже силовики осознают необходимость поиска новых форм правления. Правда, это достижение во многом — результат слабости власти, которая не может вернуться в знакомое для нее состояние, а потому вынуждена разговаривать с обществом.
       — Что больше похоже на имитацию разговора...
       — Сама нынешняя российская система построена на имитационном ресурсе. Все является в конечном итоге имитацией — имитация парламента, федерации, многопартийности, оппозиции и даже имитация силы. Все, что власть производит, это суррогат. Причина — нет решимости выбраться из состояния провисания между этажами, нет ни желания, ни возможности окончательно решить вопрос, в какую игру мы играем: в либеральную демократию либо нечто иное. Если из этой политической солянки не выйти, рано или поздно мы увидим имитацию президентства.
       — Думаете, на этом этапе президентство еще не имитация?
       — Сам факт, что после двух лет у власти лидер удерживает рейтинг поддержки на уровне 70%, о многом говорит. Да, это виртуальная поддержка, но она нейтрализует факторы противодействия Путину. В рамках идеологии выживания ситуация выглядит вполне прилично. Увеличилось число тех, кто верит, что жизнь будет немножко лучше, по крайней мере — не хуже. У многих вновь появилась надежда решить свою триаду: «квартира-машина-дача». Путин оказался идеальным президентом эпохи скромных ожиданий и смутных опасений. Но сможет ли «идеология выживания» помочь России войти в мир high tech? У нас новый капитан, который, по крайней мере, прочно держит штурвал. Мы заделали течь — не тонем. Но….
       — Но такое ощущение, что в рубке евроремонт сделали, а что в машинном отделении все по-прежнему приводится в движение кувалдой, не замечаем.
       — Верно. На плаву в таком состоянии можно еще держаться лет 5—7. Но мир вокруг нас уже изменился, возникли новые технологические и экзистенциальные вызовы, а мы все еще мыслим на уровне 70-х. Если не решимся кардинально заменить ржавое рулевое управление, потонем. Превратимся в «Заир с вечной мерзлотой», как нас уже обозвал один западный наблюдатель. Потемкинская демократия, в которой лидер концентрирует в своих руках всю власть, но никакой ответственности, может стать нашим надгробным камнем, на котором будет выбито назидание миру: «Учитесь, как не надо делать».
       — И никакого шанса на иную эпитафию?
       — Думаю, Путин понимает, что перед ним дилемма: сохранение стабильности или прорыв? Первое означает продолжение осторожных шагов по закреплению одновременно и рынка, и президентской «вертикали». Но парадокс этой политики в том, что она ведет к сохранению теневого, а потому полукриминального капитализма.
       Прорыв — это реальная дебюрократизация власти, высвобождение бизнеса от опеки аппарата, ограничение роли исполнительной власти. Такой шаг требует мужества, расчета и интуиции. Любой неоправданный вираж, и все пойдет вразнос, а Путин повторит судьбу Горбачева. Но если все оставить по-прежнему, нам уготован ельцинизм, пусть и в новой упаковке.
       — И на что, как вам кажется, решится Путин на этом, простите за каламбур, перепутье?
       — До осени прошлого года я воспринимала Путина как человека, лишенного черт инициативного лидерства, постоянно запаздывавшего с ответами либо предпочитавшего не отвечать вовсе. Казалось, что Путин не выйдет за пределы идеологии выживания. «Вертикаль власти» и «диктатура закона» в нынешнем виде — это не ответ на вызовы, а дань традиции и комплексам, своим и общества. Но после сентября восприятие Путина у меня, как и у многих, изменилось. Он совершил прорыв в отношениях России с миром, сделав, надеюсь, стратегический выбор в пользу Запада и покончив с примаковской многополярностью (которая была все той же имитацией, но только на международной арене). Путин застал врасплох западных лидеров и когда в сентябре без всяких условий поддержал антитеррористический альянс, и когда без церемоний позвонил генсеку НАТО Робертсону и сказал, что нужно что-то делать: отношения России с НАТО ни к черту не годятся!
       — Западом это было воспринято как ломка стереотипов?
       — Да. И Путин продолжает ломать стереотипы, когда не бьется в истерике по поводу выхода США из ПРО и присутствия американцев в Средней Азии, не делает проблемы из неизбежного расширения НАТО, спокойно относится к планам Вашингтона в отношении Ирака. В России же от Путина требуют демонстрации силы, но он, думаю, чувствует, что любое хлопанье дверью обернется очередным унижением, как в случае с нашим «маршем на Приштину». По существу, Россия в сентябре сознательно и добровольно впервые в своей истории взяла на себя роль младшего партнера другой великой державы. Таким образом, Путин завершил целую эпоху в развитии Российской империи.
       — И создал тем самым массу вопросов и для России, и для Запада?
       — Да, в Кремле нет команды, которая оформила бы новую, пока интуитивную доктрину в четкую стратегию, нет базы, которая поддержала бы путинский прорыв во внешней политике. Четырехчленка, на которую опирается Путин, — силовики, бюрократы, технократы, олигархи — имеет разновекторные интересы. Даже наиболее, казалось бы, динамичная из этих сил — олигархи, и те вон как сопротивляются вступлению России в ВТО. С другой стороны, и Запад оказался не готов к непосредственному включению России в орбиту своих интересов. Все это держит Путина во взвешенном состоянии.
       Он так и не успел воспользоваться возможностями, которые возникли у России в сентябре—октябре, когда Америка действительно в России нуждалась. «Талибан» пал слишком быстро, и теперь у Вашингтона возникла иллюзия, что Россия не нужна. Поезд трогается, а Россию в вагон не приглашают.
       — И это заставляет Путина сомневаться?
       — Раздвоенность очевидна. Все признаки, что Путин склоняется в сторону стабильности, ибо для структурных преобразований просто нет базы. Средний класс только формируется, малый бизнес слаб. В странах Восточной Европы власть сумела временно опереться на интеллигенцию, у нас же интеллигенция потеряла кураж. Путину остается либо рисковать и бросаться в бой без подкрепления, либо ждать смены поколений.
       В жизнь приходят люди, не знавшие страха и уже привыкшие к несоветским вещам — открытой загранице, интернету, раскрепощенности и даже вседозволенности. Как они будут уживаться с авторитарными синдромами? Для Путина и его преемников «поколение непуганых» будет основным вызовом. Или новым ресурсом. А пока что основным ресурсом, который может поддержать идеологию прорыва, является Запад.
       — Но Запад требует нормальных институтов демократии. Приток западных инвестиций — это западные менеджеры, которые не потерпят наших начальников, привыкших лишь получать, а не отдавать.
       — Да, но президенту все еще кажется, что в России можно править, только концентрируя власть в кулаке. Между тем всевластие порождает бессилие, это мы уже столько раз проходили…
       Вокруг Путина очерчен меловой круг — люди, обстоятельства, ментальность. Борьба между кликами в президентском окружении— это борьба за право стать блокирующим фактором. Каждый раз, прорывая эту систему, Путин вынужден думать, каковы будут последствия для его власти. Чтобы сделать ставку на малый бизнес, он должен пойти и против сырьевых олигархов, и против бюрократии, развитие малого предпринимательства — это угроза для правил игры, которые они приняли.
       — В последнее время вся политическая аналитика строится на наблюдении за дракой «семьи» и «питерцев». Чем обернется подобная «драка» для общества?
       — Аналитики говорят и пишут сегодня не о стратегии, не о видении ситуации, а о том, удержится ли Волошин, кого поддержит Чубайс, кто такой Сечин… Понятно, власти не до стратегии – она занята тараканьими бегами.
       Беспомощность наверху возрождает типично советский стиль правления — через кампании: сегодня мы решаем проблему беспризорников, завтра занимаемся физкультурой и спортом. Отсутствие глобального видения проблем и умения вычленить основное, слабость воображения, беспомощность — это сейчас основная проблема правящей команды. Но в рамках системы, которая возникла в России, драка вокруг власти неизбежна, ибо она компенсирует отсутствие сдержек. Клановая борьба становится важным фактором выживания Путина. Сегодня «семья» столкнулась с новыми «преторианцами», завтра произойдет еще один передел ролей и лагерей. И неважно, кто против кого. Важнее, что эта борьба вводит политический дарвинизм в основную категорию нашей жизни.
       — И каков во всем этом политическом дарвинизме потенциал Путина?
       — Он сумел пока избежать главной угрозы — не стал заложником ни «семьи», ни «питерцев», ни олигархов. По-видимому, у него развито чувство самосохранения. Кроме того, видимо, есть и ощущение собственной миссии. Без этого ощущения его прозападный разворот был бы невозможен.
       Вопрос: сможет ли Путин удержаться в рамках этого разворота и есть ли возможность перевести его прозападный внешнеполитический вектор в приверженность к либеральным правилам во внутренней политике? Сможет ли он сменить лошадей? И когда? Часы пошли, и вскоре Путину свой выбор сделать придется. А сознательный уход от выбора — всегда тоже выбор.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera