Сюжеты

ИСКУССТВО ДАЕТ ОПЫТ НЕСЛУЧИВШЕГОСЯ

Этот материал вышел в № 15 от 04 Марта 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

ИСКУССТВО ДАЕТ ОПЫТ НЕСЛУЧИВШЕГОСЯ Беседы о русской культуре Много написано произведений о неустойчивом интеллигентном человеке, который легко впадает в панику, которого надо контролировать, поправлять, воспитывать. Я же думаю, что высокой...


ИСКУССТВО ДАЕТ ОПЫТ НЕСЛУЧИВШЕГОСЯ
Беседы о русской культуре
       

       
       Много написано произведений о неустойчивом интеллигентном человеке, который легко впадает в панику, которого надо контролировать, поправлять, воспитывать. Я же думаю, что высокой интеллигентности присущ героизм.
       Это стало понятно в XVIII веке, после великой весны 1790-х годов, которая привела отнюдь не к лету, а к кровавым событиям еще не слыханного до того масштаба. Сначала к революции, затем к войне, которая с 1792 по 1815 год сотрясала всю Европу — от Гибралтара до Москвы. В этой обстановке ожидания философы чувствовали себя апостолами нового века и искренне верили, что их слово создает новый мир. И этим словом, которое объединяло всех, было слово «терпимость», толерантность. Терпимость, которая противостояла в их сознании средневековой нетерпимости, ненависти, стремлению силой навязать свои взгляды.
       Но очень скоро эти люди столкнулись с тем, что терпимость, чтобы не превратиться в бессмысленное слово, должна стать словом борьбы. Само слово «терпимость» ставило вопрос и об энергии этого слова, и о борьбе. В связи с этим хочу напомнить об одном историческом факте: каждый год в день Варфоломеевской ночи Вольтер был болен.
       Варфоломеевская ночь — с тех пор прошло до эпохи Вольтера почти два столетия. Можно было бы и забыть об этом ужасном проявлении взаимной нетерпимости, когда католики перерезали без сожаления ночью женщин, детей, стариков — протестантов. Можно философски обсуждать это событие, можно критиковать историческое прошлое — это мы все делаем очень легко и даже любим, но быть больным в этот день — это означало нечто другое, что означало не только идеи, но и совесть, прошедшую через тело, совесть, дошедшую до глубин. И это открыло Вольтеру одну область деятельности, одну сферу, которая мне кажется самой заслуживающей уважения, — это его деятельность по защите несправедливо обвиненных, особенно обвиненных религиозным фанатизмом.
       Все помнят историю Клааса. В семье протестанта старика Клааса кончает с собой в припадке безумия сын. Отца обвиняют в убийстве. Идет слух, что сын хотел перейти в католичество и отец его убил. 60-летнего старика подвергают сначала колесованию, потом его живым сжигают. Дело становится известным Вольтеру. Вольтер не просто берется защищать память Клааса, он трепещет, он исходит ненавистью и слезами, он пишет друзьям, он пишет людям, стоящим близко к правительству, он делает этот вопрос достоянием европейского общественного мнения. Несправедливость в глухом углу Южной Франции обсуждается всей Европой — от Петербурга до Лондона. И в конечном счете, пусть посмертно, Клаас оправдан, но главное — это победа духа...
       Понятие, противостоящее интеллигентности, — хамство. Всем нам приходится сталкиваться с оскорблением другого человека, с разными свойствами, которые мы определяем словом «хамство». Но это в проявлении, а что же стоит за хамством? Это психология человека, которого унижали, который поэтому сам себя не уважает и стремится компенсировать свое внутреннее неуважение, унижая других людей. При выпадении из культурной традиции желание унизить дополняется желанием разрушить. Корень хулиганства в скуке, а скука порождается неодаренностью. Сочетание не-одаренности с социальной заброшенностью порождает разрушительный комплекс трущоб.
       Есть еще один психологический комплекс. Я бы назвал его комплексом оккупантов. Был у меня разговор в 1943 году с пленным немцем. Сидели мы в землянке под сильным артиллерийским немецким огнем, который мог убить его так же, как и меня, и разговаривали отчасти даже по-товарищески. Мы захватили его в деревне, где женщина рассказывала нам, как немцы стояли в ее доме и на столе, где крестьяне ели, давили вшей и не стеснялись при ней ходить голыми. Я узнал, что пленный — учитель и человек как бы моего круга. Я его спросил: «Неужели вы у себя дома так же делаете?». И немец ответил: «Ну дома — это совершенно другое дело». Человек очень средний, он пережил много унижений, пока получил ефрейторский чин, и тут попадает в другую страну как оккупант и становится господином. У него нет достаточной культуры, чтобы справиться со своим положением. То, что он оккупант на чужой территории, сразу освобождает его от культуры, и он этой свободой упивается.
       
       Культура стесняет. Не делай того, не делай этого, это стыдно делать. С чего начинается культура? Исторически — с запретов. В обществе возникает первый закон: нельзя жениться на сестре и матери — физически можно, но культура запрещает. Нельзя, скажем, что-то есть. Самые простые естественные вещи — еда и секс, и на них накладывается запрет! Чем дальше, тем культура требует больших отказов, больших стеснений. И людям, угнетенным своей серостью или своей социальной униженностью, очень хочется сбросить все это, и тогда появляется толкование свободы как полной свободы от человеческих ограничений. Это и есть хамство. В XIX и XX веках мы видим глобальный расцвет хамства. Почему?
       В XIX веке начали создаваться огромные армии, милитаризм и колониализм начали влиять на дух общества. И комплекс оккупантов, который прежде считался нормой поведения в колониях, уже в XIX был перенесен на метрополию. Это урок всем нам, всем народам.
       Мы думаем, что милитаризация направлена против кого-то, а она направлена против всех. Мы помним мучительное освобождение Франции от алжирской войны, а до этого от вьетнамской войны, мы помним, какой моральный шок испытало французское общество, когда молодые люди вернулись во Францию и начали вести себя так, как они себя вели во Вьетнаме и Алжире. Они уже были оккупантами по своей природе. Хамство — это не просто грубость, это социально-психологическая болезнь, которую надо лечить. И одно из основных лекарств — интеллигентность.
       
       Брат Чехова как-то пожаловался на условия жизни и на то, что окружен людьми, не очень внимательными к нему. Чехов ответил шуточным и вместе с тем серьезным письмом, где дал портрет воспитанных людей: «Они прощают и шум, и холод, и пережаренное мясо, и остроты, и присутствие в их жилье посторонних. Они сострадательны не к одним только нищим и кошкам, они уважают чужую собственность и поэтому платят долги. Они не унижают себя с целью, чтобы вызвать в другом сочувствие».
       Мне приходилось иметь дело с людьми уголовного мира. Я заметил повышенную жалость к себе, готовность поплакаться над своей судьбой. Очень часто это сочетается с жестокостью, даже более того — она подразумевается. С этим связан фольклор уголовного мира, он всегда сентиментален, он всегда рассчитан на жалость, и поэтому герой называется, как правило, «бедный мальчонка». Отождествление себя с ребенком и представление себя в образе обиженного — обычная норма хамского поведения, то, что мы в Уголовном кодексе назвали бы превышением меры обороны...
       
       Итак, что же мы можем ждать от культуры? Является ли искусство целью? Имеем ли мы право тратить средства на искусство?
       И много раз люди отвечали: человечество страдает, оно голодает, оно не имеет самого нужного, оно невежественно, необразованно, жестоко, а мы будем писать стихи! Искусство — вещь второстепенная… В Древней Греции и вообще на фольклорном этапе у народов поэты, как правило, слепцы. И реалистически мыслящие ученые прошлого столетия рассуждали так: слепой человек ничего полезного не может делать, и он — поэт. Вот Гомер — ни воевать, ни торговать, ни по морю плавать не может, он сочиняет песни. Это кажется разумным. Но это взгляд человека XVIII века, взгляд позитивиста.
       Для людей же античной эпохи слепой — это тот, кто говорит с Богом. И его слепота для людей есть высокое зрение для Бога. И как Бог говорит через святых, так он говорит через поэтов. Поэтому то, что Гомер — слепой, не означало, что он никуда не годный (только стишки писать!), а что он предназначен для высшего — для того, что не будет доверено тем, кто хорошо торгует, хорошо плавает по морям и прекрасно машет мечами и копьями.
       Подумаем о том, что было бы, если убрать искусство. В этом смысле — блестящий пример великого античного философа Платона, который набросал структуру идеального общества. Платон назвал это общество Древним Египтом. В этом идеальном обществе к искусству относятся как к очень опасному оружию. Древние египтяне, по словам Платона, собрали самых авторитетных людей, которые отобрали лучшие произведения искусства. Ими оказались народные песни. И закрепили эти песни. И запретили делать что-нибудь другое. Все потребности в художественном люди удовлетворяли этими древними песнями.
       Это попытка заменить движение по прямой движением по кругу. Платон не против движения, он только хочет, чтобы оно повторялось, как повторяется погода. Есть вечные песни, есть вечные зима, лето, они всегда новые и всегда те же самые. Мы ведь не говорим: вот опять лето, уже в прошлом году было лето. Точно так же платоновские герои не скажут: опять эти песни! Ну и что ж, что опять? Они будут жить в циклическом мире. И этот мир, по мнению Платона, остановит человечество от безумного движения в никуда.
       
       При линейном движении каждый шаг вперед есть потеря. Как-то мы ехали в поезде, и мальчик, глядя на каждую дорожку, которую мы пересекали, спрашивал: а по этой дорожке мы пройдем? Дороги, которые мы пересекли, — по ним мы не пойдем. Но спасение не в цикличности. Опыт прохождения непройденных дорог дает искусство. Опыт не только того, что случилось, но и того, что не случилось. А история неслучившегося — это великая и очень важная история. И только с этой точки зрения мы увидим, что человечество, которое на сумасшедшем поезде летит неизвестно куда, может положить руку на руль. Оно еще для этого не созрело, но, может быть, успеет. Может быть, успеет.
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera