Сюжеты

ТАМ, ГДЕ РОСЛИ СОЛЕНЫЕ ОГУРЦЫ

Этот материал вышел в № 17 от 11 Марта 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Несколько встреч с Венедиктом Ерофеевым Мы познакомились зимой 1973 года, когда я приехала в Москву и на несколько дней остановилась у своего друга, художника. Он жил на окраине, у черта на куличках, в Чертаново, однако гости в доме не...


Несколько встреч с Венедиктом Ерофеевым
       

  
       Мы познакомились зимой 1973 года, когда я приехала в Москву и на несколько дней остановилась у своего друга, художника. Он жил на окраине, у черта на куличках, в Чертаново, однако гости в доме не переводились и хозяин с законной гордостью говорил, что у него бывает «вся Москва». Нагрянула очередная компания: румяный молодец в дубленке, девица с повадками роковой женщины и тихий человек, похожий на колхозного счетовода. За ними в коридоре топтался Венедикт – на две головы выше всех, без шапки, с сеткой бутылок в руке. Он ждал, пока остальные разденутся, потом бережно поставил сетку и скинул свое пальтецо. Мне много лет казалось, что это пролетарское, подбитое ветром, с короткими рукавами пальто оставалось у него неизменным.
       В вечер нашего знакомства он был благорасположен и говорлив, царственно оделял гостей водкой и выслушивал хвалы «Москве–Петушкам» и цитаты из них. Это было время его славы...
       
       Венедикт, как все мои друзья, был беден. Несколько раз у него появлялись деньги — гонорары с Запада, но они быстро расходились, и ему приходилось работать. Венедиктовы места работы были экзотические, я запомнила название одной из его профессий – пропитчик. Как-то подобралась целая бригада пропитчиков (они пропитывали огнеупорным составом балки и перекрытия в домах) из московских литераторов, и все как на подбор были людьми сильно пьющими. Об этой работе я знала понаслышке, но один эпизод из трудовой биографии Венедикта запомнила накрепко.
       Я приехала в Москву на один день, Венедикт был на дежурстве, и мы условились, что я приду к нему на работу. Рано утром я отправилась в путь. Доехала до окраины, до уходящего за горизонт проспекта, потом жилые дома кончились, и на другой стороне проспекта оказалось кладбище, а на моей – бесконечный бетонный забор. Пройдя мимо забора с полкилометра, я засомневалась: судя по нему и кладбищу, я шла правильно – мои друзья работали именно в таких таинственных местах. Но что-то слишком много на этой ограде колючей проволоки, прожекторов и телекамер, и нигде не видно входа.
       Несколько приуныв, я тащилась вдоль забора, и проволока над моей головой гудела под током. Вдруг впереди открылись ворота, и, пока я бежала к ним, оттуда выехал бронетранспортер. В те времена бронетранспортер на московской улице – этого не могло быть даже там, где работали мои друзья. Часовой объяснил, что нужный мне дом – следующий, потому что этот, что за забором, без номера. Когда я наконец дошла до него, Венедикт уже поджидал меня на улице, и я опять подивилась странности жизни: среди жилых бараков-развалюх с входом в квартиры прямо с улицы и окнами в полуметре от земли высился огромный дом с пандусами, подземным гаражом и какими-то стеклянными галереями. Венедикт служил в этом доме консьержем. В его дежурке на столе лежали словари и пухлый немецкий том, он в то время занимался немецким языком. Проходившие мимо жильцы поглядывали на него с уважением и интересом, они сновали мимо дежурки, оставляли записки, выводили здоровенных собак. Они были бодры и подчеркнуто доброжелательны. Худоба и высокий рост Венедикта особенно бросались в глаза рядом с этими солидными крепенькими людьми. Я заметила, что большинство из них ниже среднего роста, и Венедикт сказал, что ничего удивительного – в этом доме живут космонавты.
       
       Странного, парадоксального в его житейских обстоятельствах было немало. По иронии судьбы дом, в котором получили квартиру Венедикт и Галя, тоже был ведомственным, чуть ли не от Академии МВД. После многолетних мытарств Венедикт был счастлив, уверял, что устроит на балконе грядку и станет растить огурцы, хорошо бы сразу соленые.
       В вестибюле под портретом Ленина сидел дежурный, по виду отставник из военных. По утрам подтянутые супермены выбегали из парадного на разминку, потом садились в машины и уезжали на службу. Вахтер встречал их сладкой собачьей улыбкой, а при виде Венедикта и его гостей суровел. Мы несколько раз сталкивались в подъезде – супермены после пробежки и Венедикт с бидоном пива, они взбегали по лестнице, а мы ждали лифта, и я чувствовала холодок в затылке от взгляда вахтера...
       
       Отголоски его бурной жизни доносились до меня не только по слухам: однажды ко мне неожиданно пришли двое, сказали, что по делу, с запиской от Венедикта. В записке были мой адрес и телефон, больше ни слова. Почему же они не позвонили? Ответили: нельзя, за нами следят.
       Один был маленький, с ухватками карманного воришки, второй — зловещего вида, с ассирийской бородой, в сапогах и с четками. Говорил маленький, представил второго как лидера мусульманского движения (имени не назвал), просил связать их с мусульманскими активистами в Ленинграде, дать материалы для журнала и вообще внести свой вклад в мусульманское движение. Черный сидел истуканом, перебирал четки, от чая отказался знаками, по-русски, видимо, не понимал. Иногда он согласно рыкал, и мне чудилось, что у него нож за голенищем. Маленький все упоминал Венедикта, ссылался на него не реже, чем на Аллаха, и повторял, что они в Ленинград надолго и я должна свести их с писателями, сочувствующими мусульманскому движению.
       Я была в ужасе. Венедикт спятил, если прислал их ко мне, — все это отдавало провокацией. Наконец я спровадила их, пообещав передать тексты через Венедикта, и в дверях черный вдруг без всякого акцента сказал, что со мной «будут держать связь» и «скоро придут люди».
       Я позвонила в Москву. Прямо спрашивать и говорить было нельзя, и Венедикт долго не мог понять, о чем я толкую. Потом сообразил, выругался и посоветовал гнать их в шею. «А ты видел, какая шея у этого ассирийского быка?» — вспылила я. Но главным было, что он знал, о ком идет речь, а как к ним попал мой адрес, догадаться нетрудно.
       Больше борцы за мусульманское дело не появлялись.
       А летом в Москве у меня на улице сломался каблук. Я кое-как доковыляла до сапожной будки, подала туфлю сапожнику, мы взглянули друг на друга, и не знаю, кто растерялся больше. В будке сидел мусульманский лидер – в фартуке и с кривым сапожным ножом. Первые несколько шагов я бежала в одной туфле, потом на ходу надела вторую, каблук словно прирос к подошве, я его не чувствовала...
       
       Июльская жара. Мы с Венедиктом сидим на детской площадке в арбатском дворе. Дом, возле которого мы ждем, обшарпанный, убогий кооператив конца двадцатых годов. Во дворе только мы с Венедиктом да молодой человек, прямо сошедший с комсомольского плаката. При такой жаре он мается на соседней скамейке в костюме и галстуке.
       В одной из квартир этого дома назначено собрание, на котором предстоит составить открытое письмо о положении культуры в СССР. Начинают сходиться «диссиденты», и в безлюдье двора особенно заметно, как их легко отличить по небрежности одежды – броской, с плеча заезжего иностранца, или очень бедной, по длинным волосам. Они вопиюще слабы и неспортивны по сравнению с молодцом на соседней скамейке. Каждому понятно, для чего он здесь загорает. Кто-то заметил его и ускорил шаг, кто-то, наоборот, идет подчеркнуто спокойно, рассматривая номера квартир над подъездами и рассеянно озираясь. Это маленький театр, и Венедикт посматривает с интересом.
       Меня поразил горбун лет тридцати, широкоплечий, с невероятной шевелюрой: он, войдя во двор, сделал несколько шагов, развернулся, разлетелся к детской площадке и в упор уставился на нас и комсомольца. Так, наверное, глядел из клетки схваченный Емельян Пугачев. Он переводил взгляд с одной скамейки на другую, у него, казалось, даже папка под мышкой дрожала от презрения и негодования. Совершив этот акт гражданского мужества, горбун резко повернулся и пошел к подъезду. Я опешила, а Венедикт тихо рассмеялся и сказал: «Это просто страшно, до чего человеку хочется пострадать».
       В квартире было шумно, полтора десятка людей обсуждали составленную горбуном петицию. Он оказался большим законником и на все предложения и возражения отвечал ссылками на статьи Уголовного кодекса. Его оппонентом был художник, требовавший резать правду-матку безо всяких экивоков и оговорок. Венедикт ему поддакивал, даже предлагал усугубить, и в его редакции все выходило так смешно и нелепо, что все рассмеялись, а художник обиделся (очень скоро он уехал на Запад).
       Спор разгорелся, когда стали прикидывать, кому из именитых деятелей культуры предложить подписаться под петицией: «Этот струсит подписывать… А этот струсит не подписать, у него репутация либерала». Венедикт предложил дать петицию на подпись писателю Федину. Его предложение было отвергнуто, и мы ушли. На улице он сказал: «Представляешь, вот они придут к власти и будут распоряжаться всем, кстати, и твоей судьбой. Как тебе такой вариант?» Не очень мне такой вариант, Венедикт, не очень…
       
       В Троице-Сергиеву лавру я впервые попала с Венедиктом. Собрались мы неожиданно, выехали довольно поздно, и в электричке он явно пожалел об этой авантюре, и я, глядя на его мрачное лицо, тоже. В вагоне была толпа едущих из Москвы в свои пригороды: дремавшие на лавках и стиснутые в проходе люди в одинаково темных пальто, с тусклыми от усталости лицами заставляли чувствовать себя особенно неприютно. На вокзальной площади те же молчаливые, темные люди набивались в автобусы.
       В лавре было немноголюдно, отъезжали последние автобусы «Интуриста», у часовни сверкали фотовспышки – японцы снимали живописного старца в ветхом пальто и галошах на босу ногу. Этот старец, тихая толпа женщин у часовни, соборы, палаты – все было неправдоподобно ярко, я не знала, что такое еще существует. Я пробыла там довольно долго, а когда спохватилась, Венедикта не было.
       Он стоял во дворе и толковал со стариком. Старик был такой же высокий, худой, странно похожий на Венедикта. Он уговаривал Венедикта окунуться в прорубь, тот оживился – похоже, идея его увлекла. Они с Венедиктом вспомнили несколько случаев чудесных исцелений и расстались явно с сожалением. У ворот я обернулась — старика уже не было. Два молодых милиционера на площади перебрасывались снежками.
       Мы зашли в лавку, и Венедикт выбрал для меня масленку на толстых кривых лапках.
       Вокруг соборов и за стенами лавры был волшебный мир – с чудесным стариком, милиционерами со снежками, с развеселой кособокой масленкой и светом в окнах деревянных домов. Он был равно далек и от золоченой старины, и от жизни черных фигурок, высыпающих на перрон и бегущих к автобусам. Мы шли вдоль палисадников с оглохшими от снега кустами, мимо окон с бумажными цветами и игрушками между рамами, голубым светом телевизоров и геранью на подоконниках. Мы подымались наверх, окруженные этим ровным, кротким теплом жизни, которого так недоставало в моем Питере и в его Москве без Петушков...
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera