Сюжеты

ЗАСТЕНЧИВЫЙ БУНТАРЬ

Этот материал вышел в № 18 от 14 Марта 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Понедельник начинается с «Воскресения» Алексею РОМАНОВУ, старому рок-н-ролльщику, человеку из группы «Воскресение», — 49. Он поразительно легок в общении, свободен и самокритичен. Мало кто, будучи в здравом уме, может долго говорить о...


Понедельник начинается с «Воскресения»
       
       Алексею РОМАНОВУ, старому рок-н-ролльщику, человеку из группы «Воскресение», — 49. Он поразительно легок в общении, свободен и самокритичен. Мало кто, будучи в здравом уме, может долго говорить о всяких умных вещах, а потом неожиданно ляпнуть: «Фигню я сморозил, такое со мной часто бывает». Он настолько естествен, что не считает нужным за что-либо прятаться — ни за иронию, как Гребенщиков, ни за снобизм, как Макаревич. Жаль, интонации на бумаге не передашь. Буквы и фразы не в силах зафиксировать романовские глаза, выражение которых быстро меняется от детского блеска до всепонимающего спокойствия мудрого старика. И наоборот. Иногда — с остановками на промежуточных станциях...
       
       — Вы производите впечатление предельно толерантного человека. В мыслях вы так же благообразны?
       — Хотелось бы, хотя черные мысли иногда накрывают, и думаешь: вот было бы здорово дать прямо с балкона из крупнокалиберного пулемета по этой вопящей сигнализации! Когда машины какие-нибудь начинают пищать среди ночи, я прямо так и вижу себя в старинном летном кожаном шлеме, с пулеметом в руках...
       Обаяние — это у меня внешняя оболочка, внутри — дьявол, можно даже сказать, человеконенавистник. Если бы я был весь из себя сахарный, а сзади — яблочный, то это был бы не рок-н-ролл, а Хулио Иглесиас. Но «к искусству, которое я в данный момент представляю, это не имеет никакого отношения». Цитата — Ильф и Петров.
       — Вы редко даете интервью. Умышленно стараетесь держаться в тени?
       — Ко мне никто не пристает, потому что я — не публичная фигура. Не люблю выступать по телевидению, фотографироваться. В конечном счете мне надо, чтобы меня оставили в покое. Но тогда я останусь без штанов, поэтому приходится балансировать. Что неудивительно, поскольку я — Весы, это очень удобный знак, очень комфортный. Когда у меня стали регулярно брать интервью, мне быстро надоело отвечать на одни и те же вопросы, и я придумал фортель, после которого спрашивающий человек начинает рассказывать о себе. Технический прием неважен, главное — настроиться соответствующим образом и толкнуть человека на воспоминания.
       Когда во время разговора предельно раскрываешься, очень долго потом болит душа, и начинаешь задумываться, нужно ли было это делать. Мне кажется, надо просто находить золотую середину между откровением, игрой в гуру и полным раздолбайством — нельзя же глупости отвечать бесконечно или, переворачивая вопрос, отсылать его обратно.
       Последнее время раздражают так называемые наводящие вопросы. С некоторых пор появилась такая манера у журналистов: «А не считаете ли вы, что...» И дают целый веер альтернатив, из которых ни одна не подходит. «Не считаете ли вы, что ваша последняя песня – полное дерьмо?». Ну что можно сказать по этому поводу? Нет, я так не считаю. Даже если я так и думаю, то говорить об этом вряд ли захочу.
       — Кто виноват, что ваши новые песни не звучат на концертах и не выходят на пластинках? Да и есть ли они?
       — Новых песен очень мало, потому что я сильно поумнел и те песни, что писал в двадцать лет, сейчас бы уже не стал сочинять. «Кто виноват» и прочие вещи того времени сейчас уже были бы для меня проходными, хотя именно их несовершенство подталкивает на то, чтобы выкинуть еще какое-нибудь коленце. За это время очень много узнал о профессии, очень много читал стихов хороших. И, можно сказать, почувствовал гражданскую ответственность за то, что делаю. Все привыкли, что я пою «Кто виноват», и другим меня не представляют. Ну и ладно, ничего страшного.
       Если я за год напишу хотя бы две песни, считаю, что это удача. Поэтому, пока пластинка наберется, много времени пройдет. Новые вещи не то чтобы сильнее предыдущих, но я в состоянии за них ответить. По крайней мере, сейчас. Хотя, наверное, через пару лет еще поумнею, и мне опять станет тошно. Классик же наш сказал: «Поэзия, помилуй бог, должна быть глуповата». Ну а я настолько высокого мнения о себе, что на глупости не дерзаю.
       — Недавно попался альманах «Про Рок», где были напечатаны десять ваших стихотворений, так и не ставших песнями.
       — С этим делом я вообще завязал. Пока, по крайней мере. Это, конечно, моя личная точка зрения, но я думаю, что в поэзию надо погрузиться целиком и только ею фанатично заниматься, чтобы все остальное было хобби, фигней. А играть на гитаре, профессионально петь и при этом еще писать стихи — я так не умею.
       — Но если говорить о рок-текстах, то они существуют по совершенно другим законам, чем поэзия.
       — Да, пожалуй. Чтобы писать стихи — именно стихи, надо отрастить себе огромную совесть. Для русской поэзии характерна огромная духовная работа, русский стих — это обязательно послание. У Пушкина, например, любовная лирика была трамплином для мощных философских вещей. Годам к тридцати он перебесился окончательно, перестал быть рок-звездой и стал серьезным автором. Дожил бы лет до шестидесяти, занялся бы фундаментальной прозой, а Льву Толстому осталось бы что-нибудь другое. Авангардом заниматься, например.
       — В творчестве Алексея Романова социальные мотивы практически не присутствуют, а как человека они его волнуют? Та же гибель американских высоток, например.
       — Конечно, такие вещи затрагивают. Хотя бы потому, что, когда я попал на Манхэттен — надо сказать, с большим предубеждением к Америке, — уже на второй день был совершенно очарован небоскребами. Они казались мне живыми существами, потому что у каждого — свой характер. И «близнецов» особенно жалко, потому что это редкостное инженерное чудо. В Нью-Йорке и так уже много всего понапихано, но, что еще ни воткни, все равно будет хорошо. Это похоже на сумасшедшую Москву, вставшую на дыбы, — безалаберная и при этом очень человечная архитектура.
       Но даже если я стану сознательно думать о таких вещах, когда буду что-то сочинять, все равно впрямую ничего социального не за-трону. Мне кажется, некрасиво агитки сочинять, нехорошо. Их злободневность уходит, и остается голая конструкция, которая ничего не значит. Пропуская все это через себя, надо выдавать результат в «закамуфлированном» виде.
       — Представив себя альпинистом, кем себе кажетесь: человеком, который уже спускается вниз или еще не достиг пика?
       — О пике не мечтаю. Иду по плато, которое когда-нибудь кончится, — я не знаю, чем. Загадывать не хочу, но специально что-то ломать не собираюсь. Нынешнее хрупкое равновесие дорогого стоит.
       — А частью какой-то общности себя ощущаете? Кроме группы «Воскресение»...
       — Сообщество людей — достаточно мерзкая штука, если судить по его делам. Можно почитать Библию, и не надо никаких русских народных сказок: уже в Ветхом завете все друг друга «мочат» и предают. Но до полного отчаяния обычно не дохожу, хотя бывают, конечно, всякие черные периоды.
       — И тогда пишутся такие песни, как «Кто виноват»?
       — Это гораздо более личностная вещь, чем кажется, обобщение там получилось само собой. А вот, например, «Последняя любовь по прозвищу смерть» гораздо хитрее устроена, она лаконичнее, там обошлось без поверхностных обобщений. Вроде бы все там о себе, но это тоже некое послание. Чтоб вы все сдохли! А с другой стороны — пока ты не помер, жизнь идет на всю катушку!
       — Как вы думаете, все, что с вами произошло, — судьба или случайность? Ощущаете себя человеком, с которым все так, как должно быть?
       — Конечно, судьба, все так и должно было быть. Я думаю, большая редкость, когда у человека все вдруг ломается радикально, — тогда это настоящая личностная трагедия. У меня такого не было. Может быть, я и сам постоянно подстилаю соломки, делаю разные ухищрения по выживанию. Есть такие наблюдения в биологии: у крыс, например, в случае конфликтов погибают самые боевые и самые слабые. А интеллигенция, которая попыхивает сигареточкой и посматривает свысока на то на се, остается целой и невредимой.
       В нашей борьбе главное — выжить. Цинично, конечно, но и все остальное не так уж сахарно. Алексей Романов — вообще жуткий циник, прагматик и даже марксист. Собственно, любое законченное учение — когда есть учебник, учителя и ученики, — становится философией, даже если это чистая политэкономия. Коммунизм — это способ руководить массами, как и империализм, которого тоже нет. Это фикции.
       — Вам не кажется, что идеи коммунизма близки христианству?
       — Только не в области практической реализации идеи. Господа большевики никакой личной ответственности перед своей совестью не несли. Они отвечали друг перед другом точно так же, как во времена Французской революции: сначала истребили аристократов, а потом стали кушать друг друга. Но это опять же больше из области биологии, чем философии.
       — Печально вы смотрите на человечество.
       — Никак я на него не смотрю. Это точно так же, как если меня спрашивают, что я думаю о нашей публике. Я о ней не думаю, а просто знаю, что она есть. Хорошо, когда в зале аншлаг и играешь не пустым стульям, но я не рассматриваю публику как толпу. Это сборище индивидуумов, я всегда соотношу их положение с теми ситуациями, когда сам нахожусь в роли зрителя: при любой степени воодушевления это только мои личные переживания, хотя общие эмоциональные порывы, конечно, захватывают. Но захватывают только часть психики, небольшую, самую поверхностную. Это как поддаться панике — лучше ведь ей не поддаваться.
       Я думаю, индивидуумы — самое ценное, что есть в обществе. Человек всегда несет в себе социальность и хочет какого-то сообщества людей. Конечно, при условии, если это полноценный и зрелый биологический продукт. Это и семья, и компания — единомышленники, сослуживцы, рок-группа. Ну и, конечно, все, что окружает эту компанию, — мы не свободны друг от друга, еще старик Ленин это подметил. Когда я сидел в Бутырской тюрьме, в коридоре там висели нравоучительные плакаты, и один из них — тот самый: «Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества». Думаю, он имел в виду не «нельзя», а «невозможно». Как правило, любой бунтарь и анархист в глубине души — тихий семейный человек.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera