Сюжеты

ПЕПЕЛ КЛААСА, ПУЩЕННЫЙ НА ВЕТЕР

Этот материал вышел в № 18 от 14 Марта 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Анатолий ВИШНЕВСКИЙ. Перехваченные письма. Роман-коллаж. — М.: О.Г.И., 2001. — 566 с. Рецензия на одну-единственную «книжную новинку» вышла неприлично длинной: потому что эта «новинка» (также одна-единственная за многие месяцы) позволяет...


Анатолий ВИШНЕВСКИЙ. Перехваченные письма. Роман-коллаж. — М.: О.Г.И., 2001. — 566 с.
       


       Рецензия на одну-единственную «книжную новинку» вышла неприлично длинной: потому что эта «новинка» (также одна-единственная за многие месяцы) позволяет думать о вещах, которые давно висят в воздухе и скрипят на зубах.
       
       В 1921 г. Ф. А. Степун писал: когда-нибудь литература освобожденной России найдет себя в подвалах и руинах России революционной. От того, сумеет ли новая словесность понять старую трагедию, будет зависеть «вопрос достоинства и глубины будущей русской литературы, вопрос ее духовной значительности».
       Философ-идеалист ошибся, ибо исходил из мер и норм своего времени. В новую оттепель фикшн-экшн быстро скинула с плеч тяжелую, длиннополую и неуклюжую шинель духовной значительности. Она демобилизована. Увольте ее...
       В тех подвалах и тех руинах не водятся даже скользкие саламандры триллеров.
       Но вот роман, в котором характеров и судеб, рождений и смертей, перестрелок и чудом отмоленных жизней, тайных миссий в Тобольске 1918 г. и в Москве 1970-х, сине-красных сполохов стратегических стрелок на карте деникинского Юга, камер Бутырок и террас Монпарнаса, домов ссыльных на Урале 1920-х и бараков концлагеря Дранси достало б на «Войну и мир» вкупе с романом «Декабристы».
       При этом все немыслимые повороты сюжета — чистая правда.
       Анатолий Вишневский, демограф и социолог, автор глубокой монографии о России ХХ века «Серп и рубль» (М.: О.Г.И., 1998), составил этот эпос из подлинных текстов 1910—1990-х годов. Из документов, сохраненных в одном семейном архиве
       
       Завязка сюжета: письма отца и сына Татищевых, ярославского губернатора и корнета, из камер Петропавловской крепости. Осень 1918-го... Позже отец переведен в Москву и расстрелян в Бутырках — в порядке «разгрузки тюрьмы». Сын Николай спасен матерью (или сущим чудом из тех, на которые так богаты семейные апокрифы русского лихолетья). Тюремные письма сменяются фрагментами неопубликованного романа Николая Татищева о Гражданской войне.
       Как мог случиться 1917 год?! Как все на свете — день за днем. Масштаб террора не укладывался в умах — до последнего шага к стенке. Интервенции в Петербурге ждали как спасения. При этом пытались быть законопослушными. Шли в Красную армию. Потом в Белую... Как ни хочется думать о деникинцах в духе «Сказания о Мамаевом побоище», документ, деликатно покашливая, вносит свои уточнения. Он конкретен. Ему веришь.
       Николай проходит путь сотен и тысяч: Крым, Константинополь, Париж. Параллельно, как в любом семейном эпосе, развивается вторая сюжетная линия — сверхподробно, в хлопотливой, близорукой оптике семейных женских писем.
       ...Сестру Николая Ирину, арестованную в 1923 году, высылают из Москвы на Урал среди сотен ей подобных. В камере, в вагонзаке мелькают лица и судьбы. Например, престарелая полиглотка мадам Данзас — возможно, внучка пушкинского секунданта...
       И прочие фамилии на лубянской перекличке уже не из Бархатной, а из Красной книги (или из Белой, еще не составленной): Челищевы, Шаховские, Туркестановы.
       Сейчас эти фамилии иногда встречаются в библиографиях. Много реже — в титрах и театральных программах. В политических рейтингах и топ-листах менеджеров — ни разу. В списках принятых на первый курс МГУ или ВЭШки — почти никогда. Да почему же?
       «Роман-коллаж» помогает понять природу феномена. Без гнева и пристрастия.
       ...Ирина Татищева в ссылке выходит замуж за Николая Голицына. (Рука Провидения отправила их из Бутырок в Мотовилиху одним этапом.) Несмотря ни на что, они быстро обзаводятся детьми. Цены на молоко в Перми конца 1920-х говорят читателю больше, чем сказало б любое проклятье. Детских ботинок в городе просто нет. Вот нет — и нет... Эмигранты шлют ссыльной родне посылки (с трудом наскребая франки). Но за гостинцы — какао, чай и крупу — надо уплатить Стране Советов 50 рублей пошлины. Таких денег у лишенцев Голицыных нет и близко. Какао, чай и крупа конфискованы казной.
       ...Мы видим губернаторскую дочь на первом допросе — прямую и негодующую. Видим через десять лет: с тремя детьми, с диагнозом сердитого, бог весть почему, старого пермского профессора-терапевта: «Голицына Ирина Дмитриевна страдает... упадком питания и резко выраженным малокровием», с опытом коммунальных ссор, случайной работы, лишенского отсутствия карточек, пошлин на парижскую крупу — тихого ежедневного ада, высасывающего у среднего человека волю к сопротивлению.
       
       О «бытовом обезволивании» граждан СССР в 1920—1930-х нынче опубликована монография — переводная, шотландки Сары Фергюсон. Бездонное философское содержание понятий «банка какао» или «вызов в ГПУ» в русском языке ХХ века мы еще отчасти помним. В текстах видно, как все это в пыль (или в кровь) стирает волю милых, образованных и воспитанных, но не из стали отлитых людей. Архив одной семьи — точно школьное определение реализма: «типичный герой в типичных обстоятельствах».
       Эта семья вырвалась из СССР почти чудом, уже в 1930-х. Вот цитата из книги воспоминаний Ирины: «...Провели два тревожных часа, пока досмотр не кончился. Бывали случаи, когда людей возвращали с самой границы. Наконец... поезд медленно миновал станцию... мы достигли границы.< ...>
       Ники сказал:
       — Вот красный флаг. Посмотри на него в последний раз.
       Мы смотрели на него, пока он не скрылся из глаз. Потом мы перекрестились».
       Ее мемуары написаны в 1970-х, в Лондоне. Письма родным уцелели в Париже.
       
       Героев в кругу персонажей «Перехваченных писем» нет. Жили, воевали, голодали, читали в эмиграции Вышеславцева, манкируя возможностями коммерческой карьеры, собирались по делам к генералу Кутепову и оставались бражничать у приятелей, торговали с лотка на рынке в предместье Монруж, переживали бомбежки, хранили архивы умерших — обыкновенные, очень обыкновенные, вполне обыкновенные люди.
       В Париже «между двумя войнами», в кругу русских «монпарно», где мелькали тени Гиппиус, Мережковского, Георгия Иванова, Адамовича, Ларионова, Сутина, Набокова, Берберовой, судьба Николая Татищева переплелась с судьбами трех сестер Шрайбман и поэта Бориса Поплавского — «Рембо первой эмиграции» (погибшего, как известно, от передозировки наркотиков в 1935 году). Дневники и письма Поплавского, героически сохраненные Татищевым, и составили сердцевину «Перехваченных писем».
       Но документы Поплавского, хроники Монпарнаса заинтересуют читателя и без нас.
       Мы же с комом в горле читаем о том, что делал «век-волкодав» с агнцами, — о, вовсе не только в России! Вот Дина Шрайбман, ставшая женой Николая Татищева и матерью двух сыновей, ведет дневник, вплоть до смерти от чахотки в 1940-м.
       Немцы уже идут по Франции, беженский быт безумен и страшен, Париж только что пал, а ее мальчикам — пять и семь лет. Последняя запись Дины — точно страница «Детства» Толстого. Глава ХХVI, хрестоматийная. Молитва за детей.
       Любой отечественный текст конца ХХ века отторг бы эти реминисценции!
       Но жизнь знала реинкарнации. И не дала им сгинуть. Вот этот дневник...
       Парижские записи престарелой и неимущей гофмейстерины Нарышкиной, урожденной Куракиной (также вошедшие в роман), трезвостью взгляда, смирением и силой духа вдруг убеждают в подлинности Бабушки из «Обрыва» и Марьи Дмитриевны Ахросимовой из «Войны и мира». Именно документ говорит о реальности золотого (забытого, растаявшего, как сахарный барашек, в горючем станционном, эшелонном кипятке всех эмиграций, эвакуаций и этапирований) «русского мифа» ХIX века.
       И сам Николай Татищев, квалифицированный рабочий маленького свечного заводика в предместье Монруж, кажется, имел в архетипах Пьера Безухова.
       ...С Болконскими там хуже. Болконских в этом архиве нет.
       
       История парижской жизни эмигрантских семей в 1940-х так же поразительна, как «революционные» и «ссыльные» главы. Документ говорит о подлинной, «частной» истории войны, о немецких арестах и бомбежках, о семье, беде, рождении и смерти. О том, каким напряжением жил выволакивалось, выцарапывалось к жизни чуть ли не каждое рожденное в Европе, в ненадежном веке человеческое существо!
       ...О выборе: купить хризантем на могилу матери или масла для детишек?
       Если был в вековом эпосе бегств и лишений некий Замысел, то какой? Ради чего?
       Не дает ответа...
       
       Степан Татищев, сын Николая, старший из детей, отвоеванных, выцарапанных родителями в первой половине ХХ века у лихолетья, оккупации, нужды, ссылки etc., приедет в Москву в 1971-м как атташе по культуре посольства Франции. Продолжится еще одна линия романа, узелок, завязанный на Монпарнасе в 1930-х.
       ...В брежневской Москве с ним встретилась Наталия Ивановна Столярова, последняя муза Бориса Поплавского. Мать Наталии Ивановны была эсеркой, участницей взрыва дачи П. А. Столыпина на Аптекарском острове в 1908 году. Дача, напомним, была семейной, а день покушения — приемным. От искры русской революции погибли тридцать человек. Из пятерых детей премьер-министра в зоне взрыва оказались двое. 12-летняя Наталья Столыпина, тяжело раненная при взрыве, провела два года в инвалидном кресле.
       Юная Наталия Столярова вернулась из Парижа в СССР в 1935 году — по убеждениям. Последующие двадцать лет провела в лагерях. В конце 1960-х стала первой «невидимкой», помогавшей переправлять за пределы СССР рукописи А. И. Солженицына. В этот круг солженицынских «невидимок» на долгие годы войдет и Степан Татищев.
       И еще по цепочке, включающей дочь социалистки-революционерки и внука расстрелянного ярославского губернатора, в спортивной сумке, в дипбагаже, без досмотра, из длинного, как коровник, здания «Шереметьева-1» уйдет в 1974 году на Запад архив Осипа Мандельштама. «Ворованный воздух» «Четвертой прозы», поздние стихи впервые увидят свет. В Анн-Арборе, штат Мичиган.
       Этот архив — сам перемещенное лицо (или перемещенная посмертная маска поэта)... Теперь можно задуматься: стоило ли увозить? Тогда это было единственно верным.
       Как загробный суд и воздаяние. Как освобождение, вознесение голоса и души.
       Теперь архивам лучше оставаться и издаваться здесь, в том числе и потому, что тогда их вывозили и издавали там. Люди, действующие во второй половине этой хроники, второй половине ХХ века, действовали как часовые колесики будущего.
       
       И будущее наступило. Стало возможно, например, издать сборник Бориса Поплавского в Москве. Автором предисловия был Дмитрий Пименов. В том же 1999 году на месте августовского взрыва на Манежной были найдены листовки «Союза революционных писателей», возглавляемого Пименовым. Листовки с лозунгом «Гамбургер, недожеванный погибшим обывателем, — революционный гамбургер».
       Наследие Поплавского тут ни при чем. Но в реке времен закручивается водоворот нового века. На бумаге документа вновь проступают водяные знаки некоего замысла.
       Какого? Что дал ХХ век героям, кроме потерь и выживания, вытаскивания, вытягивания на свет – несмотря ни на что — новых поколений рода (на иной земле)? Можно ли вообще сделать осмысленные выводы из истории России ХХ века?
       Не дает ответа.
       Прежний, нас возвышающий роман держался на истовой вере автора в чью-то абсолютную правоту и абсолютную красоту. Теперь то ли этнос исторически повзрослел, то ли претерпел иную мутацию. Запас этого энергоносителя, похоже, исчерпан.
       Брехт, конечно, прав: счастливой стране герои не нужны.
       Но Россия теперь рассталась с самим понятием о герое (не обязательно — при погонах и орденах), видимо, в качестве первого и решающего шага к счастью.
       «Перехваченные письма» — книга иной природы. Предельно сдержанная.
       В ней, повторяю, героев нет. Есть праведники. Нет правых и виноватых.
       Но документальный коллаж наделен особой силой подлинности.
       Песок разобранных архивов, изданных дневников и писем, баз данных в Рунете (свод судеб «Мученики за веру в России ХХ века» Свято-Тихоновского института, начатый в Сети словарь персоналий русского зарубежья), словарей, справочников, монографий тихо копится, намывая другие берега. (Не другие пункты прибытия, будем надеяться, а другие точки обзора Среднерусской возвышенности.)
       И вот ХХ век, не дождавшись гипотетического Автора, сам создал роман о себе. Безмолвный Составитель (чья роль в книге огромна) раскопал мрамор троянской руины и отсек все лишнее. Вышел один из самых весомых текстов последних лет.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera