Сюжеты

КАК ВСЕ НЕРВНЫ

Этот материал вышел в № 26 от 11 Апреля 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

А.П. Чехов «Чайка». Постановка Льва Додина, сценография Алексея Порай-Кошица. Театр Европы (Санкт-Петербург) В реквизите не хватает лестниц. Шатких, влажных от сырости, с ветхими перилами «петушковой» резьбы и с опасной подгнившей...


А.П. Чехов «Чайка». Постановка Льва Додина, сценография Алексея Порай-Кошица. Театр Европы (Санкт-Петербург)
       


       В реквизите не хватает лестниц. Шатких, влажных от сырости, с ветхими перилами «петушковой» резьбы и с опасной подгнившей ступенькой над оврагом. Годами ступеньку не чинили, пока не подломилась под ногой декадента-меланхолика, издав звук лопнувшей эфирной склянки.
       Ступени символизировали б здесь не византийскую «лествицу» духовного возрастания. А суетливую, кишащую субъектами естественного отбора, лестницу Ламарка, зоологическую табель о рангах.
       В спектакле Льва Додина проступила конструкция пьесы как путаницы ступенчатых цепочек ущемленных самолюбий и несбывшихся надежд почти всех персонажей.
       Вот г-да сочинители: благородный дядюшка Сорин (Аркадий Коваль), который «когда-то... страстно хотел двух вещей: хотел жениться и хотел стать литератором, но как-то не удалось ни то, ни другое. Да».
       Ступенью выше — новатор Треплев (Олег Дмитриев). Для него недосягаем учтивый профессионал Тригорин (Сергей Курышев). Но и над Тригориным парит, терзая недосягаемостью, тень Тургенева.
       Вот дамы: уездно-развязная, нарочито небрежная, с вымученной бравадой эманципе и «плакончиком» хлебного в кармане Маша (Мария Никифорова).
       Ступенью выше — Нина (Елена Калинина). Но и ей в замысле «Чайки» МДТ усадебная юность придала не поэтичность и обреченность, а уездную экзальтацию, дидактическую наивность поклонницы всех талантов, диковатую восторженность, мучительные изъяны в умении держаться и сдерживаться, понимать подтексты и парировать уколы в беседе...
       На Нину оценивающе (о, как однозначно оценивающе!) смотрит страшноватая Аркадина Татьяны Шестаковой. В этой «Чайке» Аркадина похожа на «львиц» образца советских 1970-х: в каждой журнальной редакции была такая богиня Гера с ласково-беспощадным взглядом. Лучшая советчица начинающих авторов — скептичная, как цикута.
       Под лавандовым шелком ее блузы — черный трикотаж и серебро. Под ее апломбом — тайный страх самозванства и разоблачения. Тем более что в спектакле есть и другая лестница Ламарка. Жестокая. Возрастная.
       В постановке Льва Додина не Ирине Николаевне, а сыну ее верных сорок три года. Этот Треплев, угрюмо сторонящийся пошлости «великих талантов», явно протосковал в дядюшкиной усадьбе не пять, а двадцать пять лет. Он у Додина ощутимо старше подтянутого яппи-Тригорина: оттого и ущемленность треплевская куда мучительнее, неблагообразнее, жесточе...
       Треплев, стареющий дилетант с принципами, человек проспавшего себя (или задавленного во сне) поколения — самый нынешний типаж...
       Еще одну цепочку сломленных, нелюбимых, не умеющих удержать слишком стремительную для них, слишком перелетную для их заболоченного озера птицу составляют в спектакле учитель Медведенко (Игорь Николаев), угрюмо преданный Маше, Маша, угрюмо преданная Треплеву... сам Треплев... Нина...
       Они различны во всем! Для Медведенко нищета — это жизнь вшестером на двадцать три рубля в месяц, заикающийся подсчет чая-сахара... Для доктора Дорна нищета — это «последние две тысячи», прожитые в Генуе.
       Но ощущение «у меня ничего нет» у них очень схожее. Как все нервны...
       А вот и управляющий Шамраев (Сергей Бехтерев). Он театрал. Его светские беседы со столичной примой об уездных комиках эпохи Несчастливцева, о которых Аркадина не слыхивала, ее ленивые и язвительные ответы, поучительный рассказ управляющего (явно задуманный как обращенный к «богеме» суровый глас народа) о том, как знаменитого итальянского баса на октаву перешиб «простой синодальный певчий» (в диалоге актеров МДТ видно, какой жестокий комплекс терзает Шамраева!), — эта периферийная линия пьесы вдруг кажется лейтмотивом.
       «Если б мы воистину держались своих корней, Чехов бы так никогда и не выехал из Таганрога», — элегически заметил в «Записях и выписках» М.Л. Гаспаров. Чехов, однако же, выехал. И выдавил. И знал цену этому жестокому внутреннему труду. «Чайка» МДТ кажется спектаклем о людях, не умеющих меняться, не самоценных и оттого не свободных. Видящих себя не в себе, а в неполноценности сравнения с кем-то.
       В почву вокруг озера с голавлями, туманами и усадебными фейерверками они вросли не корнями, а кандалами. К «выдавливанию из себя по капле» тяжкого ущерба (который здесь у каждого свой, но всех терзает одинаково) неспособны. И к самоуважению тоже. Увы...
       На сцене плещет тяжелая, зеленоватая, стоячая вода настоящего озера.
       Ни одна чайка здешней породы недолетит и до середины... Так задумано.
       Горят фары щеголеватых, очень фактурных велосипедов начала ХХ века.
       Если зрителю вдруг захочется в этом илистом озере, точно в зеркале, увидеть себя, станет холодно, холодно, холодно. Страшно, страшно, страшно.
       Кто-то должен поставить точку пули в абсолютно безвыходном конце.
       Ну Константин Гаврилович и застреливается...
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera