Сюжеты

ШКУРНЫЙ ИНТЕРЕС

Этот материал вышел в № 28 от 18 Апреля 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Поморы ходят по Белому морю, как по замкнутому кругу В первые же минуты на поморской земле, в деревне Верхняя Золотица, меня задушила зависть. Предметом этого нехорошего чувства стало транспортное средство полярной авиации — самолет...


Поморы ходят по Белому морю, как по замкнутому кругу
       


       В первые же минуты на поморской земле, в деревне Верхняя Золотица, меня задушила зависть. Предметом этого нехорошего чувства стало транспортное средство полярной авиации — самолет «АН-2», в просторечии «кукурузник».
       Самолет мощно взрыхлил лыжами заснеженную целину и застыл напротив бревенчатой вышки аэропорта Верхней Золотицы. В иллюминаторе одной сплошной промелькнули кресты деревенского погоста и полтора десятка поморов. Не хватало только каравая с хлебом-солью, но и так было ясно, что летчики в Золотице — гости всегда желанные. Борта чаще, чем раз в неделю, сюда не прилетают.
       
       Меня в отличие от пилотов и самолетов никто не ждал. Но то, что приметили, я не сомневался. Незнакомцев здесь видно невооруженным взглядом.
       Самое главное, у «кукурузника» были лыжи. У меня лыж не было. Первый раз я провалился в снег шагов через десять. Потом еще раз, но уже по пояс.
       Через несколько часов передо мной скупой сотней изб темнела сквозь крупу поземки Нижняя Золотица. Над избами поморской деревни, как помятый штормами пароход среди мелких карбасов, возвышалась двумя этажами деревянная гостиница — своеобразный форпост России на южном берегу горловины Белого моря.
       Каждое начало весны Нижняя Золотица становится одним из центров зверобойного промысла поморов. Поморы добывают на шкуры бельков, детенышей тюленя.
       
       Здесь, на Белом море, миф о медлительности и молчаливости поморов не подтвердился. Не пришлось мне полчаса ждать ответов от главы сельской администрации Федора Самойлова на мои вопросы. Прошло всего пять минут.
       — На лося ходил. Песца добывал, а вот медведей всегда старался не трогать. – Федор Павлович, как Дрындычиха из «Свадьбы в Малиновке», перескакивал с темы на тему с пулеметной скоростью. — Мы теперь — как работающие бичи. «Наличку» видим только по большой нужде или по большим праздникам. Бензин купить негде. А без бензина — никак. И для бензопилы нужен, и для «Бурана»…
       — На лед к зверобоям ты и не мечтай попасть, — вдруг огорошил он меня, именно за этим добиравшегося сюда из Москвы на поезде и самолете. — На торосах все ноги переломаешь. За день зверобой, хоть и на крючьях, но две с половиной тонны зверя на себе переносит. Я на охоту когда уходил, по одиннадцать часов бегал. Килограмм тридцать за плечами, не считая ружья и фуфайки. А на льду вся спина мокрая. А пока вертолет ждешь, одежда мигом жестяной становится. Не положено на лед брать посторонних. С морем шутки плохи.
       


       Единственная вещь в поморской избе, чье предназначение я никак не мог понять, было железное кольцо. Только на третий день узнал, что еще не так давно, лет тридцать—сорок назад, в это кольцо продевался гибкий березовый прут, на который подвешивалась детская люлька.
       Все остальные предметы быта поморской избы начала XXI века были понятны. И кованые углы громадного сундука, и русская печь размером в полкухни, и, конечно, старинные фотографии многочисленной родни на стенах казались фундаментальным приветом из далекого прошлого. Даже к стоящему в сенях неуклюжему и допотопному шкафу не зазорно было обратиться по примеру чеховского героя: «Многоуважаемый шкаф...».
       Во время зверобойного промысла хозяйка дома Анна Прокопьевна Лебакова, одна из старейших жителей Нижней Золотицы, каждое утро начинает одинаково. Разжигает берестой (бумажек на растопку и тем более солярки она не признает) остывшую за ночь печь. Затем кормит овец в пристроенном к дому хлеву. И садится у окна считать улетевшие на лед бригады по числу поднятых в воздух вертолетов.
       — Не жалко-то белька бить?
       — Как не жалко. Еще как жалко. Он на тебя та-а-акими глазами смотрит. Но это же наш хлеб. Это сейчас вертолеты на лед летают. И всего десять дней зверобойка продолжается. А раньше уходили на ледоколе в Афанасьев день, в середине февраля, а возвращались к маю. Раз лодку-«тройник» на лед начали вытаскивать. А льдину как раз с моей стороны и покромсало. Оступилась, повисла прямо на лямке. Бахилы на ногах хорошие были, даже ноги не замочила.
       Анна Прокопьевна показывает те самые бахилы. Основа яловая, а голенище из шкуры тюленя.
       — Муж раньше делал. У меня и шаблон до сих пор лежит, и колодка. Все есть, только мастеров не осталось. Бахилы из кожи зверя теперь никто не шьет. Зверобои на лед теперь в резиновых сапогах ходят.
       Как-то вечером я застал Анну Прокопьевну за прялкой, с которой она наматывала на веретено нити овечьей шерсти. У меня на душе стало легко и спокойно, будто я вдруг попал в добрую сказку.
       
       Я все-таки не оставлял надежды попасть на льдину и искал туда пути. На побережье — ближе к зверобойке — я ехал на «Буране». «Буран» летел по пересеченной местности со скоростью тридцать километров в час. Я вцепился в край металлических нарт. Иначе бы вылетел в сугроб с хорошим ускорением. Аборигены же, встречавшиеся по пути, не воспринимали поездку на вихляющих за снегоходом санях как аттракцион. Они чинно сидели спиной к встречному ветру и тихо радовались возможности не бить ноги все девять километров по рыхлой снежной колее.
       — Ну и как тебе наше зверство? — Один из поморов в сапогах и телогрейке ходил по площадке, куда вертолеты доставляют добытого зверя. Гора ободранных туш белька краснела среди сугробов на краю площадки.
       Телогрейка на зверобое пропахла зверем. Зверь пахнет морем. Соленый запах моря преследует везде. Даже в столовой.
       Я слова про «зверство» пропустил мимо ушей. Чтобы осуждать поморов за их промысел, надо жить в этих местах или, по крайней мере, быть убежденным вегетарианцем. Я не вегетарианец.
       Север засасывает. Уже через три дня, проведенных в Нижней Золотице, выполнение плана по добыче морзверя вызывало у меня не меньший интерес, чем у самих аборигенов. Я радовался редким удачам зверобоев в нынешний сезон и огорчался их неудачам. В замкнутом пространстве поневоле начинаешь жить по установленным правилам.
       Здесь все неоднозначно. Цивилизация принесла в эти широты свои особенности. Бочки спирта сюда завозят регулярнее, чем бензин. И для того, чтобы делать деньги на спирте, не обязательно быть торгашом или жуликом. Спирт на зверобойный промысел завозил полярный летчик на пенсии, который был классным пилотом. Я окончательно распростился с убеждением, что в полярных широтах люди чище. Всякие есть.
       
       Павел Бурых, член штаба зверобойной экспедиции, не принял меня с первого взгляда. Он и не считал нужным скрывать это. Пал Георгич до пенсии был капитаном колхозного парохода, а мореходы Беломорья — люди прямые. «Зеленые» с большими пачками денег, по их мнению, отрабатывают заказ компаний по производству синтетических мехов, а «желтая» пресса отрабатывает заказ «зеленых».
       — Это раньше встречали по одежке. А сейчас по цвету, — говорит Бурых. — «Зеленые» и «желтые» как приезжают, так и отъезжают. А как уехали, так думаешь, что лучше бы не приезжали. По телевидению наших поморов зверьми называли, нелюдями. Ты среди аборигенов наших зверей видел?
       — Народ здесь хороший, — согласился я.
       — Хороший, пока в душу в очередной раз не плюнут. Москвичи же первыми перегородили верховья Золотицы. Поэтому и семги у нас не стало.
       Я машинально усмехнулся.
       — Какая милая улыбочка, — мгновенно распалился бывший капитан.
       — Действительно, смешно, — я тоже начал заводиться. — По-вашему, это я всю семгу из Золотицы выловил? А не ваши ли, архангельские, фирме, которая на рыбалку иностранцев за валюту возит, соседнюю реку Мегру в аренду сдали? Реку-то теперь мальчики с автоматами охраняют.
       — Еще одно из достижений нашей демократии.
       — Поморы же копейки за зверобойку получат. В отличие от вас.
       — Зверобой получает пай. Я получу полтора пая. Если зверобой получит пять тысяч, то я — семь с половиной. Это тоже не деньги.
       
       В надежде все-таки попасть в вертолет, идущий на зверобойку, я пришел на вертолетную площадку. По полю с громким ржанием металась лошадь, насмерть перепуганная шумом вертолетных двигателей. Пустая повозка подпрыгивала в такт лошадиным метаниям, а пятнадцатилетний пацан уже минут десять безуспешно пытался поймать поводья. Ветер приглушал смачные эпитеты, которыми паренек награждал взбесившееся животное.
       — О чем ты думаешь, когда летишь на льдину? — спросил я командира вертолета Сашу Макарова.
       — О том, что под нами пространство воды, температура которой несовместима с жизнью, — жестко ответил пилот. Минуту назад он категорически отказался взять меня на борт.
       Я его прекрасно понимал: тот, кто знает цену риска, лишних приключений не ищет.
       — В прошлые годы всякое бывало. — О подстерегающих на промысле опасностях узнать нелегко, для большинства пилотов и зверобоев это вообще закрытая тема. — Один раз бригада возвращалась со льдины. Взлетели нормально, а в воздухе двигатели отказывать начали. В рации — мат-перемат. Бортмеханик бежит по салону спасжилеты раздает, а сам белее снега. Да и толку от жилетов-то. Разве что спасателям искать легче было бы, если случилось чего.
       Тогда вертолеты с берега поднялись без разогрева моторов — и уже через несколько минут страховали над морем неисправную машину. Вертолет с бригадой все-таки дотянул до припая, до берегового льда. Подвеску со зверем тоже дотащили.
       Что происходит там, на льдине, я восстанавливал по кратким, неохотным рассказам.
       — Утельги, самки тюленя, по-разному себя ведут, — зверобои про работу на льдине рассказывать не любят. — Те, что помоложе, убегают, детеныша бросают. Другая — вся в шрамах, видно, на предыдущих зверобойках досталось — бросается на белька, прикрывает, шкуру у него рвет, чтобы мы не трогали. Или носом в убежище загоняет. Отгоняешь ее, а она еще на тебя бросается.
       
       Зверобойку я так и не увидел. Но то, что она значит для поморов, кажется, понял. И не только в деньгах здесь дело. Зверобойка — это тот стержень, который поддерживает поморов морально. Вытащи этот стержень, и поморы — исконное население русского Севера — быстро сникнут.
       Я возвращался в Верхнюю Золотицу попутной повозкой.
       — Удобно устроились? — спросила возчица, переживавшая, что не смогла предоставить мне мягкое посадочное место. Сена было маловато.
       Я удивился, что на повозке не было ружья.
       — А что, волки и медведи здесь не ходят?
       — Да нет, бывает, что и ходят.
       Всю остальную дорогу молчали. Жеребец с неохотой плелся по дороге, за что получал хворостиной. Дома, в родной конюшне, его ожидали порция овса и теплое стойло. Но назавтра ему предстояла обратная дорога.
       
ПОМОРСКИЙ ПРОМЫСЕЛ-1797
       По берегам Белаго моря попадается наиболее одна серка, и весьма редко морские зайцы. Моржи бывают длиною в пять аршин и более, белуха больше моржа; лысун и утельга меньше зайца, а заец менее оных; тевяк величиною равен зайцу, а серка из всех морских зверей есть самый меньший. Моржи, зайцы, тевяки и серка хотя шерстью и головами различны один от другаго, но в строении прочих частей тела великое имеют сходство, то есть: все покрыты жесткою и короткою шерстью, имеют передния лапы с острыми кохтями и весь их стан, которой в грудях всего шире, с уменьшением толстоты оканчивается, как у рыб, двумя плюсками с костями ж, называемыми от промышлеников: катары; головы имеют на подобие звериных с обыкновенным рылом, внизу и в верьху твердые и острые зубы; а у моржа отменно от других зверей в нижней и верхней челюстях зубы тупые, как у лошади, и сверх того впереди два больших клыка, называемые: тинки, из которых иные весом бывают до 30 фунтов. На моржах и тевяках шерсть рыжая и темная, на зайцах светлосерая, а на серке черная с белыми овальными пестринами.
       Промышленики по прибытии на Грумант или Новую Землю в то место, где звериной промысел производить намерены, заводят судно в безопасные от морских волнений заливы, харч сгружают в прежних своих становищах и начинают промысел таким образом: оставя в избе для варения пищи и приготовления хлебов одного человека, разделяются на разныя партии и севши человек по осьми и более в карбас, выезжают в море. Когда же усмотрят зверей на льдах или на воде, то стреляют в них из больших ружей пулями, а ежели застают оных на берегу, то колют особыми для сего употребления зделанными спицами, заслепляя глаза зверей песком, бросаемым в них лопатами, и всячески стараясь убить крайних, дабы прочих обратить далее на берег, сверх того моржей, морских зайцов и тевяков нередко убивают и палками, а особливо когда вышедших на лед и на берег находят спящих. На льдах же кроме стрельбы пускают в зверя на веревках сажен до 13 длиною или на ремнях, вместо веревок употребляемых и именуемых оборами, копья с зазубрами, называемыя у промышлеников носками, к другому же концу оборы привязываются бочки. Зверь будучи поранен, с свирепостию бросается в море, где утопленнаго и изнемогшаго притянув к карбасу докалывают; иногда устремляется он и на промышленичей карбас, который часто проламывает однем ударом своих клыков, и таким образом может нанесть гибель своим неприятелям.
       Из рукописной книги «Атлас Архангельской губернии с топографическими, историческими, економическими и камеральными описаниями», 1797 г.
       
ПОМОРСКИЙ ПРОМЫСЕЛ-2002
       Шкура белька выделки стоит. Ее рыночная стоимость доходит и до 50 долларов. Впечатляет, особенно если учесть, что даже в случае неудачного промысла добывается не меньше 25 — 30 тысяч шкур белька.
       Правда, на благосостоянии поморов это никак не отражается. 5—6 тысяч рублей — это потолок. Такие деньги проблемы зверобоя на год вперед не решат.
       Вообще, за последние десять лет поживиться за счет поморов-колхозников только ленивый не пытался. Квоты на семгу, треску, другие ценнейшие рыбные породы давно выставлены на аукционные продажи. Колхозный флот поморов прочно застрял на берегу, а в выигрыше оказались далекие от проблем Беломорского побережья толстосумы.
       Аборигены, конечно, втихаря браконьерствуют. Улов отдается ушлым ребятам за бесценок или обменивается по таксе: 15—17 килограммов семги за бочку бензина.
       — Помора разозлить — это еще постараться надо, — поделился как-то один архангельский инспектор. — Его даже, когда штрафуешь, из себя не выведешь. Протокол уже оформлен, а он тебя чаю попить приглашает: тебе, мол, паря, еще идти и идти, так что подкрепись на дорожку. Примороженные они, что ли?
       Но три года назад и поморские аборигены разозлились не на шутку. Только не на собственное начальство, благодаря которому оказались в наемных батраках, а на экологов, которые начали кампанию по закрытию зверобойки. Ведь природа для экологов в отличие от поморов всегда объект созерцания, а не среда выживания.
       Поморов на всю страну обвинили в первобытном живодерстве. Руководители фирмы, которая проводила зверобойный промысел в Нижней Золотице, растравили, в свою очередь, народ. А народу было что терять — ведь покушались на многовековую традицию.
       За возмущением, конечно, все быстро забыли, что предприниматели вместе со всеми правами на зверобойку (в том числе и финансовыми) получили практически задарма и зверобойную базу с цехами, цистернами и вертолетными площадками.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera