Сюжеты

СОБАЧЬЯ ЖАРА В РАЮ

Этот материал вышел в № 29 от 22 Апреля 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

На московских экранах — знаменитые мультикультурные картины: «Рай» Тома Тыквера, которым открылся последний «Берлиннале», и «Собачья жара» Ульриха Зайдля (Гран-при Венецианского фестиваля) Побег вверх («Рай») «И сотворил Бог человека по...


На московских экранах — знаменитые мультикультурные картины: «Рай» Тома Тыквера, которым открылся последний «Берлиннале», и «Собачья жара» Ульриха Зайдля (Гран-при Венецианского фестиваля)
       
       Побег вверх («Рай»)



       «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их»
 
      Он — Филипп, Она — Филиппа. Юный карабинер и Обвиняемая. Герои последнего сценария легендарного Кшиштофа Кеслевского и его соавтора Кшиштофа Песевича. «Рай» — первая часть предполагаемой трилогии. За ней должны были следовать: «Чистилище» и «Ад». С момента неожиданной смерти Кеслевского в 1996 году бродил по миру окруженный ореолом тайны сценарий — со студии на студию в поисках своего режиссера.
       Филиппа — 29-летняя учительница. В начале фильма совершает террористический акт. Но не пепел «красных бригад» стучит в ее сердце. Скорее, разочарование в правосудии, справедливости, самом смысле жизни подвигает на уничтожение героинового магната, несущего гибель ученикам, близким. В общем, возмездие как шаг отчаяния.
       По роковой случайности вместо высокопоставленного преступника погибают невинные: взрослые и дети.
       Филипп — 20-летний мальчик-карабинер, безоглядно влюбленный в бомбистку, — планирует и осуществляет безрассудный побег.
       Это побег вверх. Сначала в мансарду старинного особняка — туринской тюрьмы. Потом — дальше, к холмам и просторам Тосканы. Они обреют головы в знак полной свободы. И лица обреченных влюбленных станут удивительно похожи друг на друга. Стянется петля неумолимого наказания. В какой-то момент экран надолго замрет черным квадратом. Это туннель. Путь с далеким мерцающим световым окном. Путь к Раю?
       Над загнанными в капкан влюбленными кружит железный гриф — вертолет с полицейскими. Фильм начинается с утверждения: «Вертолет не может подниматься бесконечно». В финале жужжащий пропеллер уносит героев вертикально вверх. Прорывая пелену заданной обреченности.
       Фильм «Рай» — миф, творимый на наших глазах. Много ракурсов сверху. Камера свободна, парит над статикой города, рисуя зигзаги своих панорам. Жесткая графика черепичных крыш. Город расчерчен крышами на квадратики безразмерной решетки. Город — душная тюрьма, из которой так хочется вырваться к эдемской свободе.
       В божественной поэтической «канцелярии» Тыквера — Кеслевского внешняя канва — криминальные события — лишь манящая дополнительной тайной облатка. За ней плетутся кружева-притчи. И потому авторская вседозволенность (неправдоподобное чудесное избавление) в рамках притчевой условности почти не раздражает.
       Фильм старается лишить зрителя притяжения твердых установок. Весь — исключение, он втягивает в воронку перемигивания смыслов: вина — прощение, преступление — избавление. Как по закону соединенных сосудов, твердые тела аксиом и риторики перетекают в клубящиеся вопросы, истины и ошибки меняются местами.
       Ни на секунду не застывая, словно в неостановимом морфинге, меняется лицо Филиппы — Кейт Бланшетт, отражая постоянную трансформацию: от убийцы — к жертве, от спасенной — к спасительнице. Кейт Бланшетт — самая непредсказуемая из современных актрис (чуть ли не в одно и то же время на экранах — полярные роли во «Властелине колец», «Корабельных новостях», «Бандитах», «Шарлотте Грей»).
       «Рай» — кино, далекое от теологии. Но все же традиционно для математика, мага и моралиста Кеслевского это очередное моральное послание человечеству. Знаменитый «Декалог» был экранной версией десяти заповедей, не менее известная трилогия «Три цвета: Синий, Белый, Красный» основана на заповедях новой эпохи. В последнем фильме «Красное» он собрал всех героев трилогии на пароме, терпящем крушение. И подарил им чудесное избавление. Потом объявил, что этот фильм — прощание. Потом умер.
       Все решили, что это продуманный художником финал. Но Кеслевский снова обманул ожидания и подарил свое дыхание новому кино.
       Снял его молодой успешный Том Тыквер, картина которого «Беги, Лола, беги» с легкостью Гермеса обежала экраны мира. В стиле Тыквера — сбивчивое дыхание, компьютерный камуфляж, преднамеренные повторы, синкопированные монтажные стыки, субъективная камера. Сохраняя авторский замысел «Рая», он уводит социальную драму в недра экзистенции, душевных рефлексий, хотя «испорченность» Тыквера виртуалкой несколько «уплощает» философию замысла Кеслевского.
       Старательность композиционной симметрии, математически заданное сюжетное уравнение имеет лишь одно решение: любовь есть спасение, искупление грехов.
       
       Пересекающиеся параллели («Собачья жара»)
       Вернер Херцог определил Ульриху Зайдлю место в числе десяти лучших режиссеров всех времен. О знаменитой документальной картине «Животная любовь» Херцог сказал: «Никогда в кино я так прямиком не попадал в ад».
       Название нового фильма происходит от слов Canicula Orion's Dog, что означает созвездие Орион в зените — нестерпимо жаркий летний период с 24 июля по 23 августа. В раскаленном мареве венского пригорода разворачиваются шесть параллельных историй.
       У режиссера Ульриха Зайдля — лицо коварного хитреца. Такой облапошит любого. Даже насмотренный синефил поначалу в картине не узрит особых изысков. Простота на грани с банальностью. Титулованный документалист Зайдль и в игровом кино не мудрствует с «художественностью». Будто бросил на плечо камеру и снимает поток жизни — все, как есть. Будто…
       Начало — даже не документалистика, фото. Стоп-кадры. Возле однообразных коттеджей венского предместья замерли на складных стульчиках, шезлонгах тела. Солнечные ванны — подарок жгучего Ориона — растопленные в жаре тела принимают возле своих маленьких бассейнов. Постепенно мы погружаемся в эти «фото», как в перегретое море, не несущее избавления от зноя. Прослеживаем судьбы, личные драмы одиночеств, разочарований владельцев «целлюлитов», венозной недостаточности, присобранной возрастом кожи и наглой, будто назло сверкающей загорелой красотой молодости.
       Камера осторожно исследует различные срезы одного социального слоя, называется он low middle — ниже среднего, — заселяющего обычно непрестижные городские «задники». Сюжет-многогранник: шесть соединенных местом и временем историй.
       Первая. Городская сумасшедшая Анна. С авоськой постоянно голосует у гипермаркетов и расстреливает водителей из пулемета нескончаемого вопросника: самые распространенные болезни, популярные телеведущие, сорта сосисок, лекарств... Она напичкана по горло телевизионным хламом, залезает не только в сумочки и портмоне, брошенные на сиденье, но и в запертые на все пуговицы внутренние «я» случайных попутчиков, доводя почтенных фрау и господ до белого каления.
       Неприятно обнажаться перед юродивой: вставные ли у вас зубы, много ли седых волос, занимаетесь ли вы еще сексом, к каким уловкам прибегаете, чтобы казаться, а не быть.
       Вскоре ее «накажут». Коммивояжер, спец по сигнализациям, сделает ее козлом отпущения и натравит на юродивую собачью свору озлобленных хозяев поцарапанных машин…
       Вторая. Коммивояжер все время живет в машине, потеет и меняет здесь же обязательные белые рубашки. Не впарив очередному толстопузому господину свою «охрану», он разбирается с его собакой и травит ее. Хотя, может, травит вовсе не он, а хозяин супермаркета, в который толстопузый господин ежедневно «возвращает» некондиционные продукты?
       Третья. Тот самый господин живет в одиночестве, которое разделяли любимая собака и приходящая домработница. В день золотой свадьбы со своей умершей женой он предлагает домработнице надеть платье жены. После ужина под аккомпанемент игривого танго, в которое нежданно обернулась прелюдия Шопена, немолодая очкастая домработница услаждает его потухший взор фривольным стриптизом. Смешно невозможно. И… хочется плакать.
       Эти прыжки из уморительного в трагическое — постоянные ухабы на пути всего непритязательного киноповествования.
       Четвертая. Дама бальзаковского возраста готовит свое увядшее тело к приему юного возлюбленного.
       Дебелый возлюбленный приходит не один. Вместе с другом они измываются, избивают, окунают в сортир увядшую Джульетту…
       Пятая. Другой юный Ромео устраивает автокорриду с… девушкой своей мечты. Потом избивает ее и вышвыривает красавицу прямо на асфальт.
       Шестая. Супруги, «земную жизнь пройдя до половины», потерявшие ребенка, заблудились в «сумрачном лесу» тоски. Каждый сходит с ума по-своему.
       Он круглосуточно выбивает боль, колотя теннисным шаром по полу пустынного дома. Она пытается забыться в животном сексе...
       Этот блестящий групповой портрет в интерьере истертых городских задворок создан уникальным смешанным ансамблем актеров и непрофессионалов. Отличить актера-профи от реального работника по охранным системам практически невозможно.
       Может, это жара поднимает со дна сердец накипь неприязни? Словно нет уже озонового слоя, оберегающего не только тела, но и души. Страсти, закипев, выгорают, оставляя сушь одиночеств, «муратовские» диалоги, бессмысленные повторы, неумение этих трагических клоунов достучаться друг до друга.
       Удивительно, что австрийские «второстепенные люди» — голые у бассейнов в трусах и бикини, голые в своей некрасивости, тоске, одиночестве, астеническом синдроме — так близки и понятны нам. Всматриваясь в этот зеркальный многогранник, зритель видит себя, но разобранного, как в фильмах Киры Муратовой, на неосязаемую материю чувствований, натянутых струн переживаний.
       Потом на них обрушится долгожданный ливень. И смягчит засохшую корку перегородок непонимания.
       Каждая из вроде бы вскользь рассказанных параллельных драм имеет свой финал. Юная пара снова расстанется, скорее всего, на время. Бальзаковская дама будет утешать своего мучителя. Пожилой господин тихо, как маленький, сникнет рядом с отравленной негодяем собакой, а пенсионерка-стриптизерша будет гладить его голову.
       Бредет под дождем изнасилованная, избитая сумасшедшая Анна. Подходит к домикам и начинает прыгать перед фасадами, включая фотоэлементы. Лампочки приветливо вспыхивают. Но стоит сделать шаг к соседнему дому, они гаснут. Вот Анна и прыгает с места на место. Чтоб не гасли...
       А супруги, поодиночке навещающие могилу ребенка, выходят в свой дворик и усаживаются на детские качели. Раскачиваются под проливным дождем, баюкая боль.
       Финальные стоп-кадры: совсем другие люди под солнцем, замерев, впитывают радиоактивность, чтобы потом выплеснуть ее во взаимной агрессии. Очередной групповой портрет «второстепенных людей», сделанный фотовспышкой «солнечного удара» Ульриха Зайдля.
       
       P.S. Картины Зайдля и Тыквера—Кеслевского объединяет общий взгляд на кино как на часть жизни. Недаром Зайдль любит повторять: «Кино влияет на жизнь, а жизнь влияет на кино».
       Что же касается «рая» и «ада», то это чаще всего и есть та самая данная нам в ощущениях реальность. Так и мы прыгаем, подобно Анне, из света во тьму, с облаков ослепительного Рая в подземелье кромешного ада.

       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera