Сюжеты

РАЗЛОМ В ГОЛОВАХ – 2

Этот материал вышел в № 31 от 29 Апреля 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Пиар-атака: нас пичкали гексогеном, теперь — скинами Шла холеная, стильно одетая, сильно молодящаяся дама. Приостановилась, развернулась, сделала два шага назад и шаг в сторону от прохожих. Пригляделась, будто прицелилась, и смачно...


Пиар-атака: нас пичкали гексогеном, теперь — скинами
       

  
       Шла холеная, стильно одетая, сильно молодящаяся дама. Приостановилась, развернулась, сделала два шага назад и шаг в сторону от прохожих. Пригляделась, будто прицелилась, и смачно плюнула. Слюна до адресатов не долетела. Но они все равно брезгливо поморщились и выше подняли головы и плакаты.
       Самую длинную растяжку – лозунг «Война в Чечне – преступление против человечности» — я уже видела год назад. И тогда же рассказывала о пикетчиках и реакции на них прохожих («Разлом в головах», «Новая газета» № 31 от 7 мая 2001 г.). Просто все совпало: место, день недели, время. Вот уже третий год подряд, с самого начала второй чеченской войны, каждый четверг в любую погоду (в смысле климата и в смысле социально-политической ситуации) люди держат этот лозунг. Остальные плакаты меняются, но этот есть каждый четверг, его держат по полтора часа — с 17.30 до 19.00.
       Это происходит всегда на площадке перед Новопушкинским сквером: слева – первый наш «Макдоналдс», напротив, через дорогу, – бронзовый Александр Сергеевич, место встречи всех влюбленных, «Пушка»...
       
       На пушку взять не удалось, никто не стал вступать в слюнявую войну. И дама закричала: — Измена! Это государственная измена!
       — А почему вы так решили? – с небрежно-ленивой интонацией артиста Игоря Косталевского спросил один из окруживших нас, очень высокий мужчина лет тридцати. – У нас демократия. Каждый имеет право мыслить по-своему
       — Да, — слегка сбавив тон, ответила женщина, — это так. Но когда идет война, все должны быть едины, а не копать изнутри, не становиться на сторону врага. А они продались в момент, когда другие делают все, что могут. Вот Дмитрий Рогозин заявил, что очень скоро, может быть, даже к лету он даст юноше в очках все законы, оперевшись на которые он сможет наконец не в одиночку, а на основании закона выселить к… всех этих… турков, чеченцев, курдов. Хотя бы для начала со своей краснодарской земли.
       — И намордаранцев? – уточнила я.
       — Всех!
       — А кто это – намордаранцы? – заинтригованно спросил «Косталевский».
       — Ну… видите ли… Это очень молодая нация, — сказала я, кривя губы в попытке не засмеяться.
       — И уже на юге России! – тяжело вздохнула дама. – А может быть, и в самой Москве!
       — Что значит – молодая нация? Сколько примерно лет она существует? – не отступал мужчина.
       — Э-э... ну… года два-три, – сказала я и, не выдержав, расплылась в широкой улыбке…
       — Вам смешно, а мне больно! — опять закричала дама. — Больно. Потому что просто не могу это видеть, — взмах в сторону пикета. — Хочется плеваться, плеваться. Потому что свои же, русские.
       Я тоже посмотрела в сторону пикета. И улыбка сама сошла на нет: среди пикетчиков появились люди с фотографиями Виктора Попкова, уникальнейшего миротворца и правозащитника не по месту работы, а по какой-то чисто природной собственной сути.
       Это был такой особый четверг – 18 апреля. Именно в этот день год назад его убили.
       Он умер 2 июня, но убили, выстрелили в него именно в тот день.
       
       «Как объяснить чужую боль? Я знаю, что такое находиться в районе, на который сыплются бомбы и летят снаряды…. А что я могу сделать, я, один человек? Вот я и решил выразить им свое сострадание, сочувствие и стыд. Это мое правительство, мой народ совершают то, что совершают. Мне стыдно. Поэтому я нахожусь здесь…»
       (Из монолога-размышления Виктора Попкова в документальном фильме Татьяны Фурман и Натальи Сергеевой «Кавказский метроном»).
       Люди, держащие плакаты, раздают небольшие брошюрки – сборники статей под общим названием «Памяти Виктора Попкова». Я полистала: «…Неделями этот странный белобородый человек в монашеской рясе бродит по каменистым тропам, останавливаясь на ночлег в затерянных горных селениях. Я видел и федеральных солдат, просящих у него благословения, и чеченских стариков, протягивающих ему хлеб…» — автор этих строк Станислав Божко стоит в пикете, и я только что с ним познакомилась. Рядом – пенсионерка Валентина Василевская. Это она мне говорила год назад: «Настроения прохожих – пестрое варево, но я стою в этом пикете уже давно и могу свидетельствовать, что половина нас поддерживает. Мы стоим, как флажок для нормальных людей, и они радуются, увидев нас, потому что им так же, как мне, казалось — до того, как я узнала про этот пикет и стала приходить сама, — что все общество впало в остервенение».
        Сегодня «под флажок» встало вдвое больше людей, чем их было в прошлом году. Екатерина Смирницкая, историк и этнограф, говорит, что пришла сюда сразу, как только прочитала статью о пикете, потому что если бы не прочитала – пошла бы в одиночку стоять с плакатами у какой-нибудь станции метро.
       — Чечня — как скелет в шкафу, сколько же можно с этим жить? Мы просто требуем прекратить насилие над людьми, а аргументы у тех, кто против, трафаретные: все чеченцы — бандиты, все, кто здесь стоит, – продажные. Ну просто слоган уже у них такой: «Сколько вам платят?». Это страшно обидно…
       — Сколько вам заплатили? – будто услышав ее, возопил мужчина, и я увидела, как, очень устало и пытаясь оставаться спокойной, что-то отвечает ему Елена Батенкова, учительница истории. Это она мне позвонила накануне, сказала, что будет годовщина со дня убийства Виктора Попкова, пригласила прийти. Еще сказала, что глубоко возмущена скинхедами и хочет обратиться ко всем своим коллегам — учителям России — с вопросом: «Что сделали мы, учителя, для того, чтобы страх и ненависть не поселились в детских душах?».
       Заметьте, это было 17 апреля, за день до обращения президента к Федеральному собранию и за три до всеми на тот момент ожидаемого, мощно распиаренного дня рождения Гитлера. Зачем его так страшно пиарили? Психиатры вам скажут, что есть такие лекарства — аминазин и галоперидол, — после которых все люди, самые разные, становятся малоотличимы друг от друга. Но карательной психиатрии сегодня больше нет, и в ход пошли манипуляции. Нас пичкали гексогеном, теперь – скинами. Страх делает людей похожими. Это тот же аминазин…
       
       – Даже с этими зоологическими типами можно и нужно говорить, не покладая языка, — продолжала тем временем разговор со мной Екатерина Смирницкая. — Обычно они, эти детки бритоголовые, пробегали мимо с угрозами, но пробегали. А однажды подошли. Мордочки высунули, и разговор получился. Подошли сначала с матом. Я им сказала, что если такие будут слова, то никто здесь в разговор с ними не вступит. Они делали большие усилия, чтобы, избегая этих выражений, все-таки проговорить то, что им хотелось. Простенькие аргументы — и вот я начинаю занудно простраивать в их головах элементарные, прописные истины. Терпеливо так. Уже все плакаты свернули, время наше истекло, а я с ними все говорила и говорила. И в какой-то момент, на второй, наверное, уже час разговора они стали нормальными людьми. Я понимаю, что это – капля в море. Что они потом вернулись в свою среду. Но эта среда — она же так умело подпитывается. Вы почитайте газеты, которые когда-то были властительницами дум, посмотрите телевизор. А фильмы! Что смотрят эти дети: «Спецназ», «Брат-3», «Брат-25»… Они просто мало знакомы с человеческой речью.
       — Извините, что прерываю. Могу ли я тоже обратиться к вам с человеческой речью? – ну конечно, это снова «Косталевский». — Пожалуйста, откройте мне тайну намордаранцев, я вас очень прошу.
       — Да придумала я их. Сразу после взрывов в Москве, когда все требовали «раздавить гадину в ее же собственном логове», мы с психологом пошли по улицам Москвы и говорили прохожим, что вот только что Путин выступил с обращением к народу. Сказал, что вот только что получены неопровержимые доказательства, что взрывы в Москве совершили не чеченцы и что наши войска теперь начнут бомбить не Чечню, а Намордаранию, — говорю, двигаясь в направлении к Батенковой, потому что вижу, что она совсем уже изнывает от какого-то тупого разговора. Вижу, как стоящая рядом с ней Валентина Василевская размахивает свободной рукой — она явно вышла из себя, и это на нее не похоже.
       — Подождите, — не отстает «Косталевский», — и что? Как люди реагировали?
       — В основном требовали все равно заасфальтировать Чечню.
        Я подхожу к Василевской и слышу ее слова:
       — Ну как же вы можете говорить, что «Ночевала тучка золотая» — это добрейшее, трагическое произведение — раскрывает жестокость чеченцев? Ну там есть жестокость времени, жестокость всех, и чеченцев в том числе, но книга не о жестокости. Не об этом.
       — Об этом, — ледяным тоном судьи сказал ее раздражитель. — И генерал Ермолов нам об этом говорил. И Приставкин — об этом. Их убивали наши деды, прадеды. И дети наши должны их убивать. Как Буйнов поет: «Вы навсегда в ответе за тех, кого приручили».
       — Кто? Кто поет? – изумилась я.
       — Буйнов, — не поворачивая ко мне головы, ответил «судья».
       — А Экзюпери, вот эта фамилия вам ничего не говорит? — вмешался снова «Косталевский».
       — Зачем мне чужие? У нас достаточно хороших русских писателей. — А в глазах почему-то такая скука черная. И почему это говорят — «скука божья», что в ней божественного?
       «…А потому, что нельзя так считать, что вот давайте выделим Чечню и там будем делать все, что угодно: насиловать, грабить, увечить, а за пределами этой территории останемся добрыми и свободными. Нельзя поддерживать Буданова, это символ позора сегодняшней России… Это все перетекает….» — говорила мне год назад та же Валентина Василевская. Перетекло?
       Та часть людей, что прежде подбегала с восхищением: «Спасибо вам за то, что вы здесь за нас мерзнете!», «Какое счастье, что все-таки есть еще нормальные люди», сегодня ведет себя четче: «Скажите, чем я могу вам помочь? Может быть, где-то расписаться? Скажите что-нибудь конкретное». Год вообще все конкретизировал, а в другой части прошел насквозь, догнал, доломал, доистребил. Прогнул все барьеры этических норм. Прибил уже и без того перевернутые истины, продавил сам факт возможности спецзаконов.
       Убил миротворца.
       
       Тогда на слуху был полковник Буданов, сегодня — губернатор Ткачев. Мельчают «герои». Первый опустился, спился, дал волю «зверю в себе», потому что не понимал, что он должен делать на этой войне, кого защищать («Тракторист хоть родину защищал, а я?»). Второй все отлично понимает и, как патронов, огня, просит изготовить поскорее «хороших законов», чтобы обезопасить в итоге себя самого от законов уже имеющихся…
       Год назад воевавший по контракту в Чечне человек, увидев такой пикет, замер, потом чиркнул зажигалкой и поднес ее к материи плаката. Подоспевший милиционер повел его в сторону, и контрактник застонал: «Да кто им разрешил?». А услышав, что власти, сжался, сник, казалось, что у человека в этот момент мозг, как мост, разводится на части: белая ночь… Власти послали его на эту войну кровь проливать. Власти разрешают называть эту войну преступлением! Сегодня такой непосредственности просто нет, сегодня такой же персонаж сам ищет милиционера. О чем-то шепчется с ним и возвращается к пикету с видом победоносным:
       — Ну все, недолго вам осталось тут. Скоро бошки поотрывают…
       Но почему-то все-таки не уходит сразу. Стоит, смотрит с ненавистью, перечитывает и перечитывает плакаты, будто учит их наизусть. Будто говорит молча: ну дайте же мне их убрать. Ну дайте же «хороших законов». Ну сделайте же хоть что-нибудь. Пока они здесь – мне плохо. В голове разлом и страх.
       Он их боится? Контрактник – стариков? Женщин — учительниц, озеленителей, библиотекарей?
       Боится людей…
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera