Сюжеты

ВОСЕМЬДЕСЯТ ПРОЦЕНТОВ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕНИЯ — ЭТО ИНТЕРВЬЮ

Этот материал вышел в № 33 от 13 Мая 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

ВОСЕМЬДЕСЯТ ПРОЦЕНТОВ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕНИЯ — ЭТО ИНТЕРВЬЮ Традиция родилась как-то спонтанно, сама собой – приглашать в редакцию друзей и тех, кто друзьями еще не стал, но общая группа крови присутствует, тех, кто интересен нам и кому...


ВОСЕМЬДЕСЯТ ПРОЦЕНТОВ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕНИЯ — ЭТО ИНТЕРВЬЮ
       

 
       Традиция родилась как-то спонтанно, сама собой – приглашать в редакцию друзей и тех, кто друзьями еще не стал, но общая группа крови присутствует, тех, кто интересен нам и кому интересны мы. Не для обычного интервью – для разговора по душам (естественно, застольного, какая там задушевность за пустым-то столом!), которым мы потом делимся с вами.
       Присоединяйся, читатель! Наливай себе винца или водочки, накладывай на тарелочку восхитительную долму, сделанную руками наших редакционных волшебниц, ищи вместе с ними ответы на те бесконечные вечные вопросы, которые по долгу службы и по велению души задаем мы и задают нам. Тем более что сегодня за этим столом человек, профессия которого — собеседник: Андрей МАКСИМОВ.
       Максимов един в нескольких лицах – ведущего ежевечернего «Ночного полета», автора романов и пьес, режиссера. Поэтому разговор шел сразу обо всем. Сегодня начнем с его телевизионной части, а театральное продолжение — в одном из ближайших номеров...
       
       — Вашему «Ночному полету» пришлось сменить прописку, переехать с ТВЦ на канал «Культура». Как себя чувствуете на новом канале?
       — Дело в том, что я хожу в ту же самую студию, сажусь в то же самое кресло, режиссер нажимает ту же самую кнопку, а выходит все это на другом канале. Мне казалось, мы живем с ТВЦ душа в душу. За месяц до того, как нас выгнали, мы встречались с Попцовым, и он говорил в мой адрес такие лестные слова, которые даже неудобно повторять. Потом убрал программу из эфира. Я сделал на ТВЦ 810 эфиров, и, говоря советским языком, можно было хотя бы дать грамоту, сказать спасибо. Или, по крайней мере, что-нибудь мне объяснить. Когда меня выгнали с ТВЦ, первым позвонил Добродеев, чтобы высказать слова поддержки. Он сказал, чтобы я не волновался, что ни делается — все к лучшему. И я успокоился — нет никакой разницы, на каком канале выходить.
       — «Ночной полет» выходит больше трех лет. За три года форма может приесться зрителю – изо дня в день те же студия, кресла, та же манера вести разговор…
       — Из всего перечисленного может надоесть только ведущий. Не вижу особой разницы между студиями Гордона, Диброва или моей. Студия просто становится знаком.
       — Но когда мигающий телефон, красные кресла и повязка «дежурного по стране» из «Ночного полета» оказываются в программе с названием «Дежурный по стране» на совсем другом канале, знаками чего они становятся тогда?
       — Не форма делает передачу передачей. Более того, форма «Дежурного по стране» принципиально отличается от формы «Ночного полета». Если говорить о «Дежурном по стране», то кресла и мигающий телефон были ошибкой. К сожалению, ни в какой из своих передач у меня нет права решающего голоса. Я — ведущий, которого вставляют в те обстоятельства, которые придумываются продюсером. Плохо, что поставили те же кресла. Это для многих людей и некоторых критиков перекрыло все остальное: и то, что Жванецкий пришел на Красную площадь, и то, что у зрителей была возможность не только слушать, но и выступать.
       — Но существует же такое понятие, как «формат», включающее в себя ту форму, без которой телевизионная сущность не станет понятна и близка зрителю. Если бы Ворошилов не придумал когда-то волчок со скачущей лошадкой и множество других формальных деталей, «Что? Где? Когда?» так и осталась бы одной из множества игр для эрудитов, а не стала бы программой с четвертьвековой историей. И в каждом успешном телепроекте есть свой «волчок».
       — В нашей передаче волчок – это я. Телевизионные интервью отличаются одно от другого только ведущими. Все остальное важно в течение трех минут – ровно столько декорации влияют на зрителя. Если разговор потрясающий, то уже все равно, где он происходит. Если я веду программу плохо — меня ничто не может спасти, если веду хорошо — ничто не может помешать. Та же самая история в программах Гордона, Диброва, Познера…
       — То, как вы разговариваете с людьми, отличается от того, как разговаривают другие ведущие? Вы же, наверное, оцениваете своих коллег-интервьюеров?
        — Меня это абсолютно не волнует. Диброву интересно одно, мне — другое. Полунин был подряд в эфире у Диброва и у меня. Меня он больше интересовал как философ, а Диброва – как деятель, организатор. Есть закон, благодаря которому я и сделал столько эфиров: я спрашиваю гостя о том, что мне интересно. Давая многочисленные интервью, я сам крайне редко встречаю людей, которые спрашивают о том, о чем им интересно, чаще — о том, о чем принято, поэтому все задают одни и те же вопросы. Когда меня в сто пятидесятый раз спрашивают, по какому принципу я отбираю гостей, я понимаю, что как человек я интервьюеру не интересен и нужен ему только как функция ведущего телепрограммы. Мне же интересно разговаривать с людьми. Это мое любимое занятие: пить водку и разговаривать с людьми.
       — У вас не возникают сомнения в жизнеспособности жанра интервью? Задушевность не может быть в том количестве, в каком присутствует сейчас.
       — Для меня существует два вида интервью. Первый — это Караулов: что вы делали такого-то числа такого-то года — больше похоже на допрос. А второй – такой же треп, какой происходит сейчас у нас с вами. Треп надоесть не может. Я с детства очень люблю говорить. Я сначала заговорил, а потом пошел. И считаю, что семья только тогда может существовать, когда людям интересно друг с другом разговаривать. Если я чего-то не рассказал моей жене, то этого события для меня не было. А если событие было, то я приду домой и скажу: «Лариса, я сегодня был в «Новой газете». Американцы подсчитали, что восемьдесят процентов человеческого общения – это интервью. Объяснение в любви – интервью: мужчина спрашивает у женщины, любит ли она его. Поход в магазин – выяснение, масло свежее или нет, — тоже интервью.
       — Кто-нибудь отказывался приходить к вам в программу?
       — Был один-единственный случай: два года назад мне было категорически отказано от имени Шойгу его пресс-секретарем. Было сказано, что это очень плохая передача и что Шойгу ко мне не придет. Все остальные, кого я звал, соглашались. В последнее время пошла другая тенденция — нам стали предлагать в качестве гостей иностранцев.
       — Кто предлагает?
       — Российские партнеры, принимающие зарубежных звезд. Понятно, что когда Мирей Матье выступает только у нас, это не ее личный выбор, она и понятия не имеет, что есть «Ночной полет». Но об этом знают те, кто организует ее гастроли, и они хотят видеть Мирей Матье у нас в студии. Так образуется некоторый почетный для меня список: Матье, Жирардо, Ольбрыхский.
       — А деньги как инструмент отбора героя? И большая боль отечественного ТВ — звать более интересных собеседников бесплатно или менее интересных, но за деньги?
       — На АТВ есть коммерческий отдел, который периодически звонит мне и сообщает: мы хотим позвать на эфир такого-то. Если я категорически возражаю, его не зовут, но такой категоричности с моей стороны почти никогда не бывает. Наверное, они берут деньги, я в это не вникаю. Мне лично взятки предлагали многократно. А я взяток не беру: не в силу честности и не в силу того, что богат, просто так уж повелось. Как только ты отказываешься звать человека на эфир за деньги, то он тут же всем рассказывает, что есть такой кретин, и больше уже не предлагают. Если кто и возникает, я сразу посылаю в коммерческий отдел АТВ.
       — А политические персонажи накануне выборов?
       — Это все происходит через Малкина. Помню, накануне прошлых выборов две недели в эфире были только политики. Но мы договорились, что я не буду говорить с ними про политику. Меня совершенно поразило, что Юрий Михайлович Лужков первые десять минут эфира рассказывал, как купать детей. У меня в то время только-только родился ребенок, и все, что он говорил, было для меня важно.
       — Кто-нибудь из ваших гостей стал вашим другом? Это вообще возможно – познакомиться на официальном интервью и подружиться?
       — Почти нет. Надо отдавать себе отчет — то, чем я занимаюсь на телевидении, имеет оттенок патологии. К тебе приходит человек, вы встретились в первый раз, а ты ему задаешь такие вопросы, за которые в другой ситуации он дал бы тебе в глаз. Но человек на эти вопросы отвечает, рассказывает тебе то, что, может, не сказал бы и лучшему другу. Потом вы как ближайшие друзья расстаетесь и не видитесь больше никогда. И так 810 раз. В этом есть момент бреда. Потрясающая история знакомства случилась у меня с Илзе Лиепа, которая пришла на эфир, и мы категорически не понравились друг другу. И наш общий друг Миша Жигалов нас долго сводил. В итоге, после всех его усилий, мы даже вместе поставили спектакль. Но сама первая встреча в эфире была негативной. Бывает, что знакомство в эфире перерастает во что-то иное много времени спустя. Сейчас делаю спектакль, где играют Николай Расторгуев, Владимир Стеклов и Агриппина Стеклова. Так вот идея позвать Расторгуева в спектакль как драматического актера пришла мне после эфира. Но понадобилось полтора года, чтобы я это осознал.
       — Вы перед эфиром с гостем разговариваете или боитесь, чтобы он не «перегорел»?
       — Я ничего специально не делаю. Приходит человек – мы начинаем. Самая тяжелая история для меня была с дочкой Гагарина Еленой. Она до эфира сразу сказала: про папу говорить не буду, про Путина не буду, про то, как Путин помогает Кремлю, тоже не буду. Спрашиваю: «Может, вы тогда дадите список вопросов, которые вам можно задавать?». «Нет, — отвечает, — это ваша профессия». А я, например, не понимаю, почему дочка Гагарина не хочет говорить о своем папе?! В конце концов, в мире лишь два человека, которых Гагарин держал на руках, – она и ее сестра.
       — Может, ей воспитание не позволяет говорить вслух о сокровенном. Или иные менее корректные наши с вами коллеги успели составить в ее глазах превратное представление о нашей профессии в целом?
       — Но почему она меня подозревает, я-то не давал ей поводов так обо мне думать! Это редкий случай, когда я совсем не нашел контакта с человеком. В другой ситуации обязательно пошел бы на обострение, но понял, что, если буду задавать ей резкие вопросы, она встанет и уйдет. А это был только второй эфир на канале «Культура», при том что на первом у Битова случился микроинсульт.
       — В эфире?
       — Да, в прямом эфире, в студии. Впервые в моей жизни человек «умер» в кадре. Я задал вопрос: что он как авторитетный среди интеллигенции человек мог бы интеллигенции посоветовать? Вижу, у него стекленеют глаза, катится слеза. Спрашиваю: «Вам плохо?! Может, «скорую»?!». Администратор показывает – давай прерывать эфир, дадим заставку. Битов падает прямо на свою книжку. Это все показывают крупным планом. И в этот момент, когда он упал, у него спала пелена и он как ни в чем ни бывало говорит: «Так вот, о судьбах интеллигенции…» И эфир пошел своим чередом.
       — Он что, даже не понял, что с ним было?
       — Уже утром он перезвонил и спросил: «Со мной что-то было не так?». Ему в ужасе звонила жена, которая все это смотрела в прямом эфире, а сам он не помнил ничего из тех полутора минут, что был в обмороке. После этого эфира я сказал всем, кто вместе со мной делает программу: «Что бы ни случилось, если я жив – эфир продолжается, а если я умер – вы это снимаете!».
       
       P.S. «Театральное» продолжение беседы с Андреем Максимовым читайте в ближайших номерах
       
       Публикацию подготовили Елена АФАНАСЬЕВА,


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera