Сюжеты

МИЛЛИОНЫ ДЛЯ СОНИ

Этот материал вышел в № 35 от 20 Мая 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Ей доверяются любые суммы. На слово. Точнее — на Имя Первое, что услышала о ней: Соня Лихт — любимая женщина Сороса. Не роман, но — сильные чувства. Сорос дал ей сто миллионов долларов. Не за просто так, конечно. А чтобы Соня делала из...


Ей доверяются любые суммы. На слово. Точнее — на Имя
       

 
       Первое, что услышала о ней: Соня Лихт — любимая женщина Сороса. Не роман, но — сильные чувства. Сорос дал ей сто миллионов долларов. Не за просто так, конечно. А чтобы Соня делала из своей страны открытое общество.
       Первое, что подумала о ней: наверное, роковая. С мертвой хваткой. Холодная, расчетливая красавица. Всегда побеждает, поскольку участвует только в тех битвах, которые проиграть невозможно.
       Первое, что увидела в ней: запредельную естественность. Теплая, домашняя, искренняя. И — очень маленького роста. Просто птичка-невеличка. Как же ей удалось стать роковой и остаться живой, натуральной?
       Уже год пытаюсь разгадать эту тайну Сони ЛИХТ
       
       Человека делает его биография
       У Сони биография мятежная и вольная. То есть безукоризненная.
       В 1966 году студенткой ушла в диссидентки. («Я — потомственный диссидент. Мой отец три раза сидел в тюрьме. Мне повезло: я не сидела».) Создавала первые в стране неправительственные организации. А правил тогда, между прочим, Тито. Тамошний Сталин. Но после смерти Тито к власти приходят националисты. За тринадцать лет режима Милошевича — четыре войны: в Словении, Хорватии, Боснии, Косово…
       
       Говорят, предчувствие радости есть лучшая радость. Тогда и предчувствие беды — худшая беда.
       Сонины предчувствия сбыться не должны были именно из-за своей ужасности.
       Однако сбылись. Война началась. 26 июня 1991 года.
       А накануне Соня видела сон. Ей приснилась разрушенная страна. Вся Югославия превратилась в руины.
       Соня проснулась в слезах. Плакала навзрыд и не могла остановиться. Муж сказал: «Это всего лишь сон» и повел Соню в кино. Хотел, чтобы она отвлеклась. А Соня весь фильм проплакала. Даже не взглянула на экран.
       
       Жажда жизни старше самой жизни
       Бесконечно барахтаться в слезах — не слишком достойное занятие. Поплакала — и вперед!
       Надо только не закрывать глаза на реальность, а отталкиваться от установленного факта руин. Соня и оттолкнулась...
       
       Ровно через десять дней после начала войны, 7 июля 1991 года, проводит в Белграде большую международную конференцию. Из Лондона приезжает знаменитый Эрнст Геллнер, из Варшавы — Адам Михник, из Германии — члены парламента, из Италии — делегация профсоюзов.
       Организовала Соня эту конференцию без единой копейки! Все сами оплатили себе проезд, гостиницу. И примчались сразу, как только Соня позвала.
       Сказала же она им по телефону лишь несколько слов: я хочу, чтобы европейцы поняли, что распад Югославии — общеевропейская проблема. Вовсе не маргинальная, как накануне пытались втолковать Соне в некоторых европейских институтах. Мол, отстаньте, отсталые, от нас, просвещенных…
       Но коллекционирование обид — не про Соню. Она должна была чем-то другим — простым и существенным — пересилить беду.
       И Соня повела «Мирный караван».
       
       Пятьсот человек на автобусах и машинах движутся из Триеста в Сараево. Просто граждане. Из Европы и США. Хотят поддержать граждан Югославии.
       Что делает «Мирный караван» в Сараево? В центре города люди соединяют живую цепь вокруг католической церкви, православной, синагоги и мечети. Взявшись за руки, просто стоят и молчат.
       Ничего вроде не происходит — и происходит всё. В этой живой цепи верят, что Бог — един. И что Бог обязательно поможет. Но поможет нам, а не сделает за нас. Так что надо постараться и самим тоже.
       
       Стараться придется долго. Потому что возникают баррикады не только на улицах, но и в умах.
       
       В «Мирном караване» родилась белградская группа «Женщины в черном».
       Впервые такая группа появилась в Израиле. В восьмидесятых годах. Еврейские и палестинские женщины в черных платьях собирались в центре Иерусалима, протестуя против войны. Потом их поддержали итальянские женщины. А затем итальянки приехали помочь белградкам.
       Каждую среду целых пять лет — с 1991 по 1996 год — с транспарантами и плакатами стояли белградские «Женщины в черном» на центральной площади югославской столицы. Это, между прочим, двести сорок сред...
       
       «Мирный караван», «Женщины в черном» — ответ Сони войне. Так она по собственной инициативе начала разбирать баррикады.
       
       Спрашиваю Соню: международную конференцию в Белграде провела сама, без копейки, ну а «Мирный караван» и «Женщины в черном» — уже на деньги Сороса?
       «Нет, нет, я тогда о Соросе совсем забыла», — качает головой Соня.
       И — после паузы: «Мы познакомились в феврале 1990-го. В Дубровнике. Сорос поздно заинтересовался Югославией. Он почему-то считал, что наша страна вполне открытая и ей не нужен фонд.
       А потом Сорос спросил своих венгерских друзей: не знают ли они такого человека, который организовал бы в Югославии фонд «Открытое общество». А я была в контакте с венгерскими диссидентами с конца 70-х…
       Наш фонд основан в июне 1991-го. А через десять дней началась война».
       Соня опять задумывается. И продолжает с мягкой улыбкой: «Да, когда началась война, я была просто одержима этими своими акциями. Фонд казался абстрактной идеей.
       Сорос же был очень смущен, растерян. Он не знал, что делать. Наверное, как и я, думал тогда: как можно бороться за открытое общество, если вокруг тебя война?!.»
       
       К соровскому проекту Соня Лихт вернется в конце 1991 года.
       
       Черный рынок, ты не вейся...
       В фонде Сороса она начала делать то, что делала всегда, — очень простые и обыкновенные вещи.
       Май 1992-го. Против Югославии введены санкции ООН. В страну нельзя ничего ввозить. Даже лекарства. Больницы — в ужасном состоянии. Жизнь стала измеряться каплями, таблетками, пилюлями. Сорос создает еще один фонд. Специально для ввоза лекарств и медоборудования.
       Соня — очень просто, без хвастовства и патетики:
       «С июля 1992-го по сентябрь 1995-го мы привезли в страну 170 тонн медикаментов».
       Я пытаюсь представить: 170 тонн — это сколько? Если одна таблетка — 0,1 г, а 170 тонн — 170 000 000 г, значит, Соня ввезла в страну 1 700 000 000 таблеток, то есть 1,7 млрд? А ведь каждая таблетка — это, извините, жизнь.
       Но дело не только в цифре. Как распределяли? И только, ради Бога, не обижайтесь, Соня, но сколько было украдено?
       Соня не обижается. Она смотрит мне прямо в глаза и говорит: «Ни одного препарата не было украдено».
       Помолчав, поясняет: «У нас была система. Мы ее изобрели сами. И распределяли сами». — «Как сами? Все 170 тонн — сами?» «Сами, сами», — улыбается Соня.
       Все действительно было очень просто и совсем обыкновенно. Соня и два ее помощника получали на границе лекарства. Из госпиталей и больниц приезжали надежные люди. Из рук в руки Соня передавала им лекарства.
       Ах, надежные люди… Нет, нет, не спешите с подозрениями. Знаете, в чем была «фишка»? Соня сразу же публиковала в газетах список лекарств — точные данные, сколько чего получено…
       И не только в газетах. Во всех больничных коридорах и палатах каждый раз (!) вывешивался такой список. Абсолютная прозрачность.
       Соня — очень задумчиво: «Ну может, какая-то медсестра и не выдержала… и взяла одну коробочку — для себя или родным. Может быть, такие исключительные случаи и были, не знаю…»
       И после минутной паузы — непреклонно и твердо: «Но на черном рынке ни одного нашего лекарства не появилось. Это факт». (Вспомним миллионы долларов, исчезнувшие при «восстановлении» Чечни.)
       NB! Лекарства были самые нужные — антибиотики, сердечные, очень дорогой инсулин.
       
       Одна из Сониных программ: еда для беженцев. Конечно, и до Сони в лагеря беженцев доставляли еду, но она вот что придумала: все должно быть очень высокого качества. Обычно беженцам давали только рис, горох и макароны. А Соня со своими помощниками привозила мед, фруктовые соки, рыбу, тушеное мясо в банках, супы.
       «И тоже была система в распределении?» — спросила я. «Да! Мы создали в лагерях беженцев сеть добровольцев. Они принимали от нас еду и сами распределяли. И опять же все беженцы знали, сколько и чего мы привезли. Контролировать мог любой».
       Соня поправляет прядь волос и улыбается: «Шансов на воровство — никаких. Поэтому были такие начальники лагерей, которые просто отказывались принимать у нас еду. Тогда мы «прославляли» их в СМИ. Временами это напоминало партизанскую войну. Но выигрывали ее, как правило, мы».
       
       На гуманитарные программы для Югославии — лекарства, еду для беженцев и т.д. — Сорос выделил 50 миллионов долларов.
       
       Почему все, за что она берется — ну или почти все, — получается? И — работает… У нас ведь как? Если зло — то обязательно сильное, яркое. А добро — квелое, беспомощное.
       Другой случай — Соня. Во всем, что делает, — живое присутствие добра. Но при этом точно и умело обращается с реальностью.
       Да, осажденной стране нужны лекарства. Но люди есть люди. Увы, склонны к воровству. И что делать? Сидеть в углу, надувшись, и всех ненавидеть? Соня, ничуть не обольщаясь насчет человеческой природы, переделывать никого не собирается. Может быть, даже думает, что человек — скорее плох, чем хорош. Но она не на мифически хороших людей ставит, а создает системы, предельно жестко все структурирует.
       Бродский как-то заметил, что понятия о добре и зле все еще функциональны, несмотря на опыт абсурда, который мы получили. Абсурд их не отменяет.
       Вот и Соня уверена, что абсурд ничего не отменяет. И если функционально зло, то должно быть функционально и добро.
       
       Человек с больших букв
       Итак, у Сони есть дивный дар: делать то, что хорошо для реальной жизни.
       Объяснить этот дар, как и любой подлинный, очень трудно. Однако рискну. С помощью отдельных слов. Для Сони— ключевых.
       
       Активистка. Соня часто говорит: «Я — активистка». Хотя слово-то жутко скомпрометированное. Наум Коржавин однажды сказал: «Активизм — чума ХХ века». Активисты обычно забывают, ради чего и кого они активничают. У Сони — с точностью до наоборот. В ее активизме нет пафоса, патетики и того безумно противного ажиотажа вокруг себя, который присущ социальным реформаторам.
       Соня говорит тихо. Руками не размахивает. Темперамент, конечно, чувствуется. И — сильный. Но все как-то без надрыва. Спокойно и несуетливо делает небольшие, но очень адресные программы.
       Всего два примера.
       Когда в августе 1995-го хорватская армия вытеснила сербов из Крайны и за 10 дней из Хорватии в Сербию перебрались 200 000 человек, это был, конечно, исход. И мало кто знал, что же теперь делать. Соня поехала к Соросу. И Сорос дал ей 15 миллионов долларов. Дополнительно к тому бюджету, что уже был.
       Так вот: эти деньги были потрачены — без потерь, как всегда, — на лекарства, еду, одежду для беженцев. Но главное — на создание «Открытых клубов». Соня решила собрать до кучи детей беженцев, местных детей и умственно отсталых детей.
       «Мы создавали места, где царили бы понимание и терпимость. И у нас получилось».
       Соня просто сияет от радости.
       «Подружились те дети, а через них — родители. Сейчас в Сербии десять таких клубов. В них — десять тысяч постоянных членов. Люди ездят друг к другу в гости, общаются, стали родными».
       Или — цыгане, которых в Югославии считают меньшинством № 1. По официальным данным, их — 150 тысяч, по неофициальным — 650 тысяч. Для 8,5-миллионной страны — немало.
       Ну цыгане везде и всегда живут, как их душа того желает. А Соня придумала программу: обучение цыганских детей грамоте. По-моему, не то что в Югославии, а и во всем мире никто и никогда цыганами не занимался — зачем им грамота? Соня решила: а что, они — не люди? Короче, так увлеклась, что муж даже прозвал ее цыганской мадонной.
       Пройдет немного времени — и «Открытые клубы», и цыгане сыграют свою роль в демократическом выборе Югославии. Но об этом — чуть позже.
       
       Демократия. Для Сони демократия — это тяжелая, сложная, родная, любимая работа. И — чувство. Такое же сильно-радостно-счастливое, как любовь, дружба, понимание.
       Демократию Соня выбрала сама. Чисто интуитивно. Потому что по собственному опыту знает: демократия при всех ее недостатках лучше коммунизма и тем более национализма.
       Впрочем, Соня всегда была демократкой. И при коммунизме, и при национализме. И с Тито, и с Милошевичем она ведь как-то специально не боролась. И страну не пыталась изменять. Просто Соня ее, страну, двигала изнутри.
       А вот Милошевич с Соней боролся.
       С весны 1994-го каждый день (!) в статьях и радиопередачах Соню обвиняли, что она — агент ЦРУ, КГБ, Моссада (по отдельности или в одном флаконе). В 1999-м объявят, конечно, что продалась НАТО (хотя Соня открыто и яростно протестовала против бомбардировок Югославии).
       Угрожали беспрестанно. Рисовали на стенах фонда свастику. Бросали в окна камни. А потом Милошевич взял и закрыл фонд.
       Терпение у Сороса лопнуло. Он сказал Соне: «Уезжай из страны. Чего ты хочешь? Чтобы тебя убили?»
       Люди в Белграде тогда исчезали бесследно. Убили одного известного журналиста. потом еще кого-то, и еще…
       Но Соня эмигрировать отказалась.
       
       Через какое-то время она посетит несколько европейских столиц. Выступит в Европарламенте, в Европейской комиссии. А потом вдруг сказала Соросу: я хочу встретиться с Альбертом Гором. Сорос сказал: Соня, это невозможно, Гор не будет с тобой встречаться. Гор встретится со мной, сказала Соня тихо, но очень твердо. Сорос сказал: Соня, не надо участвовать в проигрышных битвах. Мы выиграем, сказала Соня.
       И встретилась с Гором. Не интриговала, не рыла землю, не одолевала звонками и просьбами окружение Гора. Просто захотела и встретилась.
       В информационных сводках Белого дома появится сообщение, что вице-президент США Альберт Гор обедал с Соней Лихт. И — все! В тот же день фонд «Открытое общество» в Югославии вновь зарегистрируют.
       «Милошевич — что, испугался и послушался Гора?» — спрошу я. «Не послушался, а занервничал, — рассмеялась Соня. — Я была первым человеком из Югославии, с которым согласился встретиться Гор. Первым после Дейтона. Для Милошевича это был знак. Но Милошевич нас жутко не любил. А еще жутче — его жена». — «Почему — жена?» — «Она просто настоящий психопат. Ненавидела саму мысль, что есть такой институт, как «Открытое общество», что он независим. И поддерживает в стране тех, кто тоже независим».
       Как-то один дипломат передал Соне, что мадам Милошевич ее лично ненавидит. И надо стать хотя бы на время осторожными.
       Но осторожность — тем более временная — это не про Соню.
       
       Запад. Когда начались бомбардировки НАТО, на Западе говорили: мы защищаем права человека. Но на головы людей сыпались бомбы, а не права.
       Очень старые бомбы. Такие старые, что даже не все разрывались. Военные освобождали не Югославию, а склады. Чтобы вместо старых бомб производить новые.
       Сонины друзья на Западе были уверены: против бомбардировок НАТО в Югославии только те, кто за Милошевича. Соня — личный враг Милошевича. Непонятно, почему Соне не нравятся бомбардировки?
       Соня — очень грустно: «Это были такие близкие люди. Мы дружили по 10—15 лет. Они знали меня, мою работу, мою жизнь. (Пауза.) И верили, что я могу быть счастлива, когда мою страну бомбят. (Долгая пауза.) Это было страшно. Страшнее, чем пережить сами бомбардировки».
       Соня ежится, как от холода. Кутается в шаль.
       «Удивительно: почему на войны легко тратятся миллиарды долларов? Никаких проблем — миллиарды туда, миллиарды — сюда. Знаете, во что обошлась эта натовская группировка? Я вам скажу: от 10 до 60 миллиардов долларов. (Миллиардов — не миллионов, поправляет Соня переводчика Артура Макаова). Это не мои личные подсчеты. Данные Лондонского стратегического института. К тому же в Косово сейчас находятся 40 000 натовских солдат. Их надо содержать, для них строятся базы… Короче, если бы все эти огромные деньги потратили на Косово, то Косово уже стало бы Лихтенштейном».
       Всю свою жизнь Соня была прозападно настроена. А теперь — что? Разочарование, обида, горечь?
       «Нет, я и теперь прозападно ориентирована. Если прозападные ценности — это основные человеческие: плюрализм, демократия, равное отношение, равное обращение, равное признание. Но и на Востоке много людей боролись за это. Я жестко противостою тому мнению, что только католические и протестантские страны могут быть демократическими, а православные и мусульманские — нет. Такой подход никуда не годится. Он ведет к появлению нового типа фундаментализма и расизма. А я никогда не поверю, что права человека можно защищать с помощью расизма».
       
       Любовь. «У меня есть дополнительный секрет», — как-то очень доверительно говорит Соня. «Какой?» — спрашиваю я. «Мой муж». И голос у Сони — не торжественно-победный, а тихо-счастливый.
       «Мой муж — мой голос разума. Мой рассудок и моя подмога. Когда я становлюсь чрезмерно эмоциональной или угнетает депрессия — он адекватно приводит меня в норму».
       Соня на минуту умолкает.
       «Когда вокруг так часто все некстати, невпопад, вразбой, враздрыг — важна точность. В словах. В поступках. В чувствах. Мой муж такой. Очень точный человек».
       Я говорю Соне, что, наверное, ее муж — не дополнительный, а основной секрет. Потому что у блеска глаз женщины есть имя, отчество и фамилия — мужчины, которого она любит. Соня смеется и добавляет: и наоборот, и наоборот! у блеска глаз мужчины — имя, отчество и фамилия женщины, которую он любит.
       «Я очень благодарна самым главным мужчинам в своей жизни. Первый, конечно, муж. Он не просто поддерживает меня. Но и умудряется справляться с моей безумной жизнью. Я ведь или целый день в фонде, или прихожу домой — все еще со своим фондом, или сплю и во сне вижу только свой фонд».
       А другой главный мужчина в жизни Сони — это…
       
       Сорос. «В Соросе меня потрясают его энергия и интуиция. И — готовность участвовать в проигрышных битвах. Он единственный нас поддерживал всегда и во всем. Даже когда не верил в то, что мы делали. Он говорил: «Я думаю, это не сработает. Но до тех пор, пока вы верите, я буду стоять за вами». И стоял. Но не за нами, а — рядом».
       И дальше — тихо и проникновенно:
       «Сорос всегда стремится помочь тем, у кого есть судьба и предназначение».
       
       Один поэт мне как-то сказал, что стихи надо писать непрерывно, вне зависимости — есть где публиковать или нет. Чтобы когда судьба откроет форточку и скажет: «Дай!», ты протянул руку с пачкой стихов и сказал: «На!».
       Так, наверное, не только со стихами, но со всем, что с нами в жизни происходит. Мы что-то должны делать, делать, делать. Не рассчитывая на деньги, славу, признание, понимание даже. А потом судьба откроет форточку…
       
       В 1996—1997 годах независимых СМИ, местных и центральных, в Югославии стало гораздо больше, чем государственных. Самая развитая сеть в Восточной Европе. А до 1995 года никто, кроме Сониного фонда, СМИ не помогал.
       Или — судьи. Когда Милошевич увольнял судей за неповиновение, Соня брала их под свою защиту.
       Так вот: и цыганских детей Соня учила грамоте, и «Открытые клубы» создавала, и независимые СМИ и опальных судей поддерживала без дальнего прицела. Ничего не вычисляя и не выгадывая заранее. А потом вдруг все совпало. В избирательную кампанию.
       Ну то, что СМИ, «Открытые клубы» и судьи поддержали Куштуницу, это понятно. Но — цыгане!
       Цыгане были просто ураган. Они спросили Соню: «Чё делать?». И со всей своей силой и страстью ринулись в бой.
       Сделали красивые плакаты, агитируя голосовать за Куштуницу. Восходящее солнце — и надписи на цыганском языке. Все плакаты за Куштуницу срывались, уничтожались, и только эти никто не тронул. Оказывается, надписи на цыганском языке гласили: «Кто сорвет этот плакат — у того умрет мать!». Соня — с ужасом и смехом: «Представляете, ну ни вы, ни я в жизни бы до этого не додумались, а они — пожалуйста…»
       Кстати, то, что все цыгане встали на сторону Куштуницы, было дурным знаком для Милошевича. Цыгане очень чувствительны. Они всегда при тех, за кем сила и власть. Если от тебя отворачиваются цыгане, значит, власть выпадает — или уже выпала — из твоих рук. Это в Югославии знают все. Даже армия. Так что Милошевичу было из-за чего разнервничаться!
       
       * * *
       Деньги и нормальные люди редко встречаются. Но Соня — радостное исключение.
       А ведь просто маленькая женщина. Не трибун, не главарь. В ней даже харизмы, по-моему, нет.
       И не ходит Соня к Соросу с протянутой рукой, не заглядывает жалко и просительно в глаза, не канючит и ничего не требует. А, к примеру, уже после победы Куштуницы просто рассказывает, что теперь надо переизбирать судей, переучитывать, повышать зарплату; короче, без судебной реформы ничего не получится, ну абсолютно ни-че-го; только путь к почтению перед законом может стать политической религией нации… Сорос долго и внимательно слушает. А потом, улыбаясь, говорит: «Соня! Тебе нужно совсем немножко денег, чтобы выглядеть более убедительной. Возьми миллион долларов, а остальные найдешь сама».
       
       Конечно, обязательно кто-то скажет: хорошо Соне, у нее есть Сорос… Да нам бы эти миллионы! Знаете, скажу я в ответ сердито, а вы сделайте что-нибудь, чтобы вам тоже дали миллионы. И чтобы не за просто так дали, а на благое дело. И чтобы вы его, это благое дело, не завалили. Даже Югославия, мне кажется, тут ни при чем. Деньги дают людям, а не странам.
       Сорос мог бы выбрать черт-те кого. А выбрал Соню. И это, простите, говорит о том, что у него есть ум и уровень. И вообще, вы помните, кому он помогает? У кого есть судьба и предназначение.
       
       Жест доброй Сони
       Соня рассказывает мне, что сначала у нее всего два помощника было, потом три, пять. А сегодня ее команда — 28 человек. Она даже немного смущается и оправдывается, что так много. Но на десятки, сотни программ по всей Югославии — всего 28 человек?!.
       ...А может, потому она и добилась того, чего добилась, что среди этих блистательно-победных программ, проектов,подходов, решений, тонн и миллионов остается живой внутри собственного контекста?! Ту же душевность никогда не изображает. Просто если ей нравится человек или то, что он говорит, Соня берет его ладонь и нежно прижимает к своей щеке.
       Жест как жест. Ничего особенного.
       Но так делает только Соня.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera