Сюжеты

Евгений ЕВТУШЕНКО: САМ СЕБЕ НАЗНАЧИЛ ПЯТЫИ ПЕНАЛЬТИ

Этот материал вышел в № 36 от 23 Мая 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

САМ СЕБЕ НАЗНАЧИЛ ПЯТЫЙ ПЕНАЛЬТИ Восьмилетним он пел на вокзальном перроне в Сибири 1941 года. В США во время холодной войны на сцене с него сдирали профессорскую мантию. А в Братске, когда он читал «Братскую ГЭС», женщины в разных концах...


САМ СЕБЕ НАЗНАЧИЛ ПЯТЫЙ ПЕНАЛЬТИ
       
       Восьмилетним он пел на вокзальном перроне в Сибири 1941 года. В США во время холодной войны на сцене с него сдирали профессорскую мантию. А в Братске, когда он читал «Братскую ГЭС», женщины в разных концах огромного зала поднимали к нему своих детей.
       29 мая в 19 час. 00 мин. в Кремлевском Дворце съездов состоится авторский вечер поэта. На сцене он будет один. Но за ним — слава.

       Видимо, творец в последнюю секунду второпях перепутал склянки и впрыснул в кровь жажду слова вместо жажды власти. В результате на свет появился не запланированный вождь, а поэт, но с энергией и качествами вождя.
       Евгений Евтушенко по своей природе не умеет мыслить и оперировать обычными человеческими масштабами. Если слава – то сразу мировая, да чтобы в один день, и желательно за единственное стихотворение. Если конфликт – то с руководителем империи, если дружба – то с ним же или с каким-нибудь очевидным гением. Если антология русской поэзии – то за десять веков. Если рукопись — то весом в полсотню килограммов. Если открытый урок – то для десятка тысяч школьников. Это могло бы испугать, когда бы с такими мерками – только к себе, любимому. Но:
       Людей неинтересных в мире нет.
       Их судьбы как истории планет.
       У каждой все особое, свое,
       И нет планет, похожих на нее...
       
       Евтушенко в верности масштабам времена и нравы — не указ: 29 мая в Кремлевском Дворце съездов, вмещающем больше 7 тысяч зрителей, состоится творческий вечер поэта. На дворе – третье тысячелетие. В России – рыночная экономика. Не страшно, Евгений Александрович? Об этом мы его спросили в редакции «Новой газеты» за накрытым столом.
       — Я не боюсь людей, для меня естественно — выступать. Господи, где я только не выступал! От избы до стадиона. От залузганного семечками зиминского перрона, на котором я восьмилетним пацаном пел в сорок первом солдатам за кусок хлеба, за мятые рублевки «Кирпичики» и «Где-то в старом глухом городишке Коломбина с друзьями жила…», до балкона, с которого последний раз обращался к народу Сальвадор Альенде, над чилийской площадью, заполненной двадцатитысячной толпой, во время открытия памятника Альенде, кстати, еще при Пиночете. Но я знаю, и как толпа может быть страшна.
       В Штатах в период холодной войны с меня содрали профессорскую мантию, бросали на сцену дурно пахнущие бомбы. В 1954 году меня сдергивали со сцены в Ленинграде, когда я приехал на выступление, организованное Рейном: «Стиляга… где твои мозоли?!.» — всего-то навсего из-за туфель-«утюгов», с трудом добытых, самопальных, не итальянских, но жутко модных.
       Когда меня отправили служить (а армейские ненавидели мою песню «Хотят ли русские войны» как деморализующую армию, ПУР сначала не пускал ее в народ, а потом александровский ансамбль пел по всему миру), перед отправкой меня пригласили для разговора: куда бы я хотел попасть. Я по совету Миши Луконина сказал: куда угодно, только не в Грузию – потому что именно туда мне хотелось больше всего. Прием сработал, меня послали в Грузию.
       Там меня встретили замечательный полковник Головастиков, редактор армейской газеты, и командующий — генерал Стученко. Представляете, что было в части, когда туда позвонил адъютант командующего с приглашением рядового Евтушенко на день рождения генерала? Днем рождения дело не кончилось, Головастиков устроил мне гастрольный тур по гарнизонам. Откуда в полевых условиях читать стихи? Само собой — с танковых башен и в мегафон. В своей газете Головастиков тогда напечатал: «Так же, как пули нашего поэта сегодня метко поражали на маневрах цель, когда он взял в руки боевое оружие, так же метко его поэтические образы поражают врагов социализма». А Павлов, секретарь ЦК комсомола, показал это пленуму комсомола и сказал: «Я не знаю, когда настанет страшный час для родины, в какую сторону пойдут наши танки, с которых читал стихи Евтушенко». Это похуже, чем гнилой помидор или свист.
       Всякое было… Было письмо писателей, двенадцати человек. Когда Самотейкин после смерти Брежнева сдавал дела (его отправляли куда-то послом), он меня вызвал: «Евгений Александрович, хочу подарить вам из моего архива замечательное письмо-донос в Политбюро с просьбой о лишении вас гражданства». Я поблагодарил и отказался. Не хочу видеть и знать этих имен.
       Был Хрущев… Там ведь как получилось, на той знаменитой встрече с творческой интеллигенцией после выставки в Манеже? Хрущев кричал на Эрика Неизвестного: «Забирайте ваш паспорт и убирайтесь из нашей страны». Жуткая вещь – руководитель гигантской империи, за ним ракеты, армия – и кричит на тебя! Я напомнил ему: «Этот художник был ранен 12 раз, у него вырвано полспины, какое вы имеете право разбрасываться паспортами таких людей? Вам не понравились какие-то картины молодых авторов? Но неужели те, где вас изображают то среди колосьев, то в цехах в откровенно, извините, идиотическом виде, лучше? Если Эрнст в чем-то не прав, ну хорошо, он исправится…» «Горбатого могила исправит!» — свекольно багровея, заорал Хрущев. «Нет, Никита Сергеевич, — ответил я, — прошло то время, когда людей исправляли могилами». И тут поднялся вой: «Позор! Позор!». Громче всех завывал Михалков.
       Я сидел рядом с Хрущевым и микрофоном. Вдруг он оглядел зал, поднес ладони буквально к моему лицу и зааплодировал тяжелыми, медленными, с паузами хлопками: «Да, это время не вернется». И тут же зал как ни в чем не бывало подхватил державные аплодисменты. Громче всех хлопал Михалков.
       А потом Никита Сергеевич позвонил ночью откуда-то из-за границы и пригласил на новогодний банкет в Кремль: «Мы там обнимемся, и от тебя отстанут».
       И вот праздничный вечер в Кремле. Хрущев прилично выпил: «Я вот думаю часто, как раз и навсегда избавиться от бюрократии? Столько к партии поналипло карьеристов, и я их всех ненавижу. У меня есть идея, не знаю, как к ней отнесутся Политбюро и мои товарищи. Может, отменить Коммунистическую партию и просто объявить весь наш народ народом коммунистов? А теперь я хочу услышать мою любимую песню «Хотят ли русские войны». Это была прелюдия к нашему объятию. И действительно, ко мне следом подкрался советник: «Будьте готовы, сейчас к вам подойдут»… И Хрущев подошел и обнял: «Давай, давай, пройдемся, чтобы они видели, чтобы тебя не трогали…»
       Едва отошел, подбежали Брежнев, Ильичев, Косыгин. Юра Гагарин шепотом говорит: «Надо выпить». Тихо принесли водочку, тихо налили, тихо опрокинули.
       Всякое было… Был переполненный зал клуба в Братске ранней весной 1964 года. Там сидели много женщин с детьми. Я уже знал: это матери-одиночки. Яслей не хватало, а оставить ребенка не с кем. Когда я первый раз приехал на ГЭС собирать материал, был очень солнечный день, ни одного облачка, и вдруг мне на макушку точно дождик пролился. Я запрокинул голову и увидел над собой гигантский кран и крановщицу с младенцем на руках. Большая стройка – это всегда огромное количество матерей-одиночек.
       И вот я читал целую огромную поэму «Братская ГЭС», это длилось часа три с половиной без пауз. А когда закончил главу «Нюшка», написанную от имени бетонщицы как раз о таких матерях, словно по неведомому сигналу, женщины в разных концах зала подняли своих детей. У меня перехватило горло. Это была самая главная награда за всю мою жизнь. С тех пор и поныне.
       …А еще был в 1949 году Сокольнический парк, куда меня пригласили выступить на Дне физкультурника после дебюта в «Советском спорте». Мне только-только исполнилось шестнадцать. Со мной была девушка, одесситка, актерка, нарядная, красивая и по уши влюбленная… в мои стихи. Я даже ей писал:
       Но я не хочу, чтобы
                                   так было
       Та-та-та… та-та-та-ти,
       Чтобы ты не меня
                                   любила,
       А только мои стихи.
       И порою мне хочется
                                   в горе
       Позабыть все песни свои,
       И бросить стихи эти
                                   в море,
       Как ключи от твоей
                                   любви.
       Она мне специально на это выступление сшила рубашку и галстук, золотой, переливающийся. Когда мы вошли под своды парка, из всех репродукторов звучали мои строки! Они были смешными, они были очень плохими — те стихотворения. А девушка была необыкновенной, и тот летний день был необыкновенным.
       А помните такую контору: Бюро пропаганды художественной литературы? Смешное название, но там работали хорошие люди. В стране был замечательный чтецкий цех. Чтецы ездили по заводам, районам, образовывали, подготавливали публику. Это было великое дело – афишные концерты.
       Теперь все исчезло. В Америке подобные организации сейчас процветают. Когда-то они ездили к нам и завидовали. Нынче же у них в каждом университете есть ставка поэта, запланированы бюджетные деньги на приглашение писателей. Поэты получают грант за грантом. У нас, наоборот, ни театра поэзии, ни на это денег, ни профессионалов — организаторов поэтических вечеров. По моему убеждению, это все должно существовать и поддерживаться государством. В конце концов, настоящая демократия — когда государство поддерживает искусство, но не контролирует его. Разве Швеция роется в сценариях Бергмана, субсидируя его? Или Франция контролирует Иоселиани? Повезло у нас лишь театрам. Модные сцены подпитывает финансовая элита. Почему? Где-то же надо их женам демонстрировать туалеты. А литература… в ней не потусуешься.
       В Америке после 11 сентября меня потряс визит в одну пожарную часть. Там много погибло пожарных. Возле нее — горы цветов, а на стене — стихи, стихи, стихи, неумелые, искренние, может быть, написанные впервые. Я стоял у этой стены весь зареванный и еще раз понял необходимость поэзии.
       Я получил достаточно славы при жизни. Даже чересчур. Володя Соколов однажды сказал: «Женя, не понимаю, зачем тебе нужны женщины – у тебя такая богатая фантазия». Но – нужны… По-прежнему нужны. И женщины, и слушатели.
       Недавно в ресторане «Пушкин» подошел ко мне человек с четырьмя амбалами за спиной. Спросил: «Вы помните ваши стихи «На танках расцветают розы лишь для такого вратаря»?» — «Конечно, помню». — «Спасибо за них». — «А кто вы? Чем занимаетесь?» – «Зачем вам это? Спасибо за стихи…» И удалился вместе с амбалами.
       Дворец съездов – трудная площадка. Я двенадцать лет назад выступал там, и тоже один весь вечер, и знаю, о чем говорю. Но провал не провал — я буду стоять в своих воротах в любую погоду. А знаете, между прочим, из меня мог бы получиться хороший голкипер. Однажды я взял за игру четыре пенальти.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera