Сюжеты

СКОВАННЫЕ ОДНОЙ ЦЕПЬЮ

Этот материал вышел в № 40 от 06 Июня 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Редактор и цензор: два монолога на одну тему 80 лет назад, 8 июня 1922 года, большевики, на полную катушку использовавшие свободу слова, чтобы прийти к власти, ввели в России цензуру. Институт идеологического надзора ликвидирован...


Редактор и цензор: два монолога на одну тему
       
       80 лет назад, 8 июня 1922 года, большевики, на полную катушку использовавшие свободу слова, чтобы прийти к власти, ввели в России цензуру.
       Институт идеологического надзора ликвидирован всего-навсего десять лет назад. Однако эти десять лет ощущаются интеллигенцией как бездонный провал в вечность, на противоположной стороне которого чернеют силуэты немых курганов, и у большинства нет желания устраивать там археологические раскопки, А вдруг – чур, меня! — они возьмут и воскреснут. В иных же голосах звучало и откровенное сожаление. Эти голоса принадлежали редакторам захиревших издательств и журналов, былых придворных фаворитов, теперь перебивающихся с хлеба на квас.
       Кое-какие адреса мне все же удалось раздобыть. И знаете, многие из гвардейцев серого кардинала выглядят совсем неплохо и – типун мне на язык — с успехом переживут тех, кто так поспешно определил их в покойники. Есть, конечно, среди них и очень дряхлые экземпляры, а есть и весьма преуспевающие журналисты, бизнесмены и – что поразило меня сильнее всего – даже один владелец крупного издательства. Хотя, если разобраться, чего же тут странного? Кому как не ему знать перечень дефицитных продуктов, которых не хватало в нашем организме и на которые мы с такой жадностью набросились в первый период перестройки, он же период накопления начального капитала.
       Отыскать-то адреса я отыскала, но на этом дело и застопорилось. Заставить разоткровенничаться бывшего советского цензора, того, кто год за годом ежедневно выпалывал все живое на вверенной ему территории, частью которой он и сам являлся, — дохлый номер. Легче уговорить исповедоваться бывшего полицая, который на самом деле окажется тайным борцом с коммунистическим режимом. Но один монолог с грехом пополам все-таки записался. Имени этого на несколько минут утратившего профессиональную бдительность, уволенного в запас цензора я не называю не из этических соображений. В конце концов в одиночку и он, и иже с ним со своей работой ни за что бы не справились. И тот, кто никогда не цитировал в школьном ли сочинении, в газетном ли материале Ген. Сек. ЦК КПСС, Пред. Пр. Верх. Сов. СССР ув. тов. Л.И. Брежева, пусть первый бросит камень…
       
       Среди них встречались искренние энтузиасты
       Рассказывает Леонид Арамович ТЕРАКОПЯН, заместитель главного редактора журнала «Дружба народов»:
       — Противно об этом вспоминать и думать.
       Советская цензура была явлением сложным и даже загадочным. Команду на запрет могли давать высшие этажи власти, которые формально к цензуре отношения не имели, но их слово было решающим. Что спрашивать с главлитовских клерков, которые выполняли свои узкие функции и целиком и полностью подчинялись распоряжениям начальства? Среди них встречались разные люди, в том числе вполне порядочные и даже искренние энтузиасты, но от них ведь, по сути, ничего не зависело. Навредить они могли, а спасти – нет. Попадались и совершенно невыносимые персонажи.
       Я постоянно имел дело с двумя цензорами. С Володиным можно было найти общий язык: человек умный, он трезво и внятно обозначал границы, в которых допустимо двигаться, и намеренных пакостей не учинял. А был придурок Фомичев, с которым просто невозможно было работать. Он и характером отличался исключительно тяжелым и неприятным, а ведь от чисто человеческих отношений очень многое зависело. Как же его звали по имени-отчеству? Уже и не помню... Кто от кого больше натерпелся — я от него или он от меня — еще большой вопрос. Бывало, что оба бились в истерике.
       Идет, скажем, какая-нибудь белиберда, которую я сам не хочу печатать, а почему-либо «надо», и вдруг цензура вцепляется. Так я с готовностью отдаю: пожалуйста. И ни в чем не виноват – цензура запретила. А другой раз начинаю брать цензора измором. Вокруг отрывка, который ему не понравился, создаю видимость работы, что-то черкаю, что-то передвигаю, а на самом деле оставляю без перемен. Он – не дурак, видит, что над ним издеваются, на стену лезет, и так раз за разом. Однажды Фомичев совсем сорвался. Звонит мне домой – единственный раз в жизни: «Бумага есть?» – «Есть». – «Ручка есть?» – «Есть. А что надо-то?» – «Берите и записывайте мое письмо в ЦК в отдел пропаганды: «В связи с моими разногласиями с редакцией журнала «Дружба народов» прошу полностью освободить журнал от предварительного...».
       Нервы нужно было иметь железные. Сложно, тягостно, да и подлостей много со всех сторон. «Стук» бывал от наших же товарищей по труду, от конкурирующих изданий: «У них крамола идет, присмотритесь, обратите внимание». И присматривались, и цеплялись.
       Когда они сами не хотели запрещать, спихивали эту задачу на Союз писателей: там начинались обсуждения, проработки, в итоге текст не выходил, а Главлит вроде и ни при чем. Или вдруг обкомы начинали слать телеграммы и звонить в ЦК: что это, мол, за недопустимая публикация готовится, мы категорически против. А Главлит опять ни при чем.
       Сейчас трудно даже объяснить все эти нюансы.
       Вот «снимали» Олеся Гончара, его знаменитый «Собор». Можно сказать, что снимала цензура. А я прекрасно помню, как сюда, в редакцию, звонил Полянский и орал в трубку: «Как вы смеете, вы с ума сошли, что вы собираетесь печатать?!». Спрашивается: что могла решить цензура, если член политбюро категорически против публикации? Только запретить. Она и запрещала.
       А бывали ситуации парадоксальные: звонили из республиканских центральных комитетов, из Казахстана, Латвии, Украины и требовали остановить, запретить, воспрепятствовать... А московская цензура нас поддерживала, и в свет выходили такие произведения, которые партийные власти у себя никогда бы напечатать не позволили.
       Тысячи микрополитик было в каждом случае, тысячи тактик и телодвижений. Бывало, что «обойдешь», переиграешь цензора и прямо героем себя чувствуешь, а ведь на самом деле это такое унижение... У редакций было формальное право не согласиться с Главлитом и подписать номер даже в том случае, если цензура его подписывать отказалась.
       Однажды мы этим правом воспользовались – такими смелыми себя почувствовали. Но оказывается, нужно было обладать еще одним правом: подписать бумагу на вывоз отпечатанного тиража из издательства. Вот этого права у нас уже не было. Так к чему привели наша смелость и попытка воспользоваться собственном законным правом? Отпечатанный тираж лежит в издательстве, номера фактически нет, зарплаты нет, ничего нет, редакция в панике, а цензуру обвинять не в чем.
       История взаимоотношений редакции и цензуры – это история повседневных и противных падений и компромиссов, постоянная и рутинная тягость. В сегодняшних разговорах она как-то не всплывает – вспоминаются всякие байки, сюжеты, приключения. А вы перечитайте дневники Владимира Лакшина, чтобы почувствовать этот повседневный, привычный и тем не менее невыносимый гнет.
       Были и те, кто жил преотлично. У «Москвы» или у «Октября» никаких цензурных неприятностей не приключалось и вообще проблем не возникало. Алексеева с «Москвой», напротив, аккуратно сдерживали: «Ты, Михаил Николаевич, все правильно делаешь, но давай не слишком, не перегибай палку, а вообще так держать».
       Но я-то застал времена все-таки более легкие. Когда те, которые на самом верху, ликвидировали Твардовского, они убрали с глаз главный раздражитель, и остальные, как это ни ужасно звучит, вздохнули посвободнее.
       Потом, в начале восьмидесятых, после Афганистана, опять стало очень тяжело, невыносимо, после очередного «закручивания гаек» ничего невозможно было делать.
       В начале девяностых тот же Володин оказался главным экспертом с ельцинской стороны на суде над КПСС. Кто стоял повыше, с теми тоже удивительные перемены случались. Альберт Баранов, Юрий Барабаш много лет в ЦК «руководили» литературой, гнули всех через колено, а в девяностом году успели переметнуться и мигом превратились в защитников свободы культуры.
       Нет, не хочу я об этом говорить...
       
       Я был всего лишь добросовестным штукатуром
       М. Д. Ш. — цензор с 25-летним стажем:
       — …Не хочу я об этом говорить. И вам не советую. Никто из наших не даст вам влезть в кухню и не раскроет секретов. У вас же задание – охаять, разоблачить, вам же подавай страсти-мордасти. А я, например, загубленную систему хвалю.
       Государство как могло поддерживало порядок, чтобы без ненужных разговоров... У вас есть своя тайна? Есть. И у меня есть. Почему же у государства не должно быть тайн? Чем оно хуже нас с вами? Цензура за идеологию не отвечала.
       Что пишут, что пишут! Руководителей страны смешивают с грязью, затыкают, не дают выступить. Вчера в одной центральной газетенке прочел: «Лукашенко обещал, что его сограждане будут есть человеческие яйца». А я привык жить с газетой, без нее не засыпаю.
       Как попал? Были знакомые, посоветовали, потолковали, пригласили, побеседовали. Нас набирали с филологических, исторических факультетов университетов. У меня, например, два образования: высшее и специальное медицинское. Я скрыл, что был на оккупированной территории. Специально нигде не учился.
       Начинал с оклада в 90 рублей. Такая нищета была в этой системе! Штат, боже мой, пять человек на всю область. Зарплату не из чего было платить. На пенсию после 25 лет беспорочной службы ушел со 150 рублей. Разве это деньги? Копейки…
       Кому мы подчинялись? Москве, соответствующему министерству. Правила были четко сформулированы, я всегда знал, что делать, и не переступал границ дозволенных мне полномочий. Даже если иногда внутренне душа моя протестовала.
       Молодых среди нас почти и не было. Люди подбирались тщательно, в работу втягивались и по сторонам не смотрели. Коллеги теперь кто где… в основном пенсионеры. Туда, где работали, ни за что не возьмут, вот и перебиваемся милостью Божьей.
       Печатали тех, кто возил в издательства коньяки ящиками, оно и сейчас, верно, так. А все шишки летели в нашу голову. Редактор намудрит с версткой, а мне или моему бедному начальнику – взбучка на ковре. Когда требовалось найти крайнего, им всегда оказывался цензор. Были среди редакторов настоящие наглецы. Один такой, помню, хлопнул дверью. И все равно поступил так, как ему советовали.
       Сейчас встречаю журналистов, писателей, поэтов, бросаются, как родные: «Ох, Михаил Дмитриевич, как без вас плохо!». Конечно, плохо. Людей выбросили, и все…
       Пригласите, поздравьте с Девятым мая, с Седьмым ноября. Нет, все обрезали подчистую, как живьем похоронили. У меня жена – тоже пенсионерка, и не было праздника, чтобы коробку конфет или открыточку поздравительную за пятьдесят копеек не прислали. А меня никогда никуда не зовут. Почему? Я был добросовестным штукатуром. Разравнивал, красил, белил.
       Еще раз не советую вам касаться этой темы. Лучше послушайте — у меня завалялся тюбик старого нитроглицерина. Я его принял, и помогло. А купил недавно новый, и никакого толку – вот тема!
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera