Сюжеты

ЛЕШИЙ ТАМ БРОДИТ, НО ЧУДЕС НЕТ

Этот материал вышел в № 40 от 06 Июня 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Чем закончилась моя случайная связь с цензурой. Исповедь С советской цензурой я познакомился в свои 20 и ее 55 лет. Геронтофилом не был, и ничего такого между нами быть не могло по определению: самиздатом не занимался, гостайн не выдавал...


Чем закончилась моя случайная связь с цензурой. Исповедь
       
       С советской цензурой я познакомился в свои 20 и ее 55 лет. Геронтофилом не был, и ничего такого между нами быть не могло по определению: самиздатом не занимался, гостайн не выдавал (не знал). И все же…
       С первой же моей подборкой стихов в журнале «Юность» — мечте всех начинающих стихотворцев 70-х — произошла трагикомедия. Под моей фамилией были напечатаны не мои и очень плохие строчки. У меня в этакой сентиментальной балладе было: «Он бил ее — она его любила, / он люто пил — она его любила…» и т. д. А в журнале появилось сладенько-тошнотворное: «Он уезжал — она его любила,/ он грубым был — она его любила…»
       В пылу юношеского максимализма я решил пойти к главному редактору — тогда Борису Полевому — и устроить грандиозный скандал. Остановил меня другой Борис — Слуцкий, который, собственно, и сосватал мои стихи в «Юность». Он сказал, что, несмотря на возмутительную правку, отдел поэзии этого журнала делает большое дело в нелегких условиях, а мой скандал может им навредить.
       Так я и не узнал тогда: «отлакировали» мои стихи по непосредственному требованию цензуры — Главлита — или заранее, на всякий случай, по опыту общения с ней.
       А год спустя я впервые увидел следы цензорского карандаша. Когда открыл журнал «Литературная учеба» (был такой) в предвкушении радостной встречи своих стихов с типографской краской, в стихотворении «Весна — как переезд на новую квартиру…» наткнулся на, как я думал, досадную опечатку. Было: «И сизый грузовик везет ее пожитки,/ и сизый горизонт зияет голубым…». Стало: «сияет».
       Занимавшемуся стихами сотруднику редакции, мефистофелеобразному Вадиму Перельмутеру (вскоре эмигрировавшему), я сказал: «Если для того, чтобы все, что у нас зияет, вдруг засияло, достаточно одной опечатки в моих стихах, я согласен».
       В ответ Вадим достал корректуру, в которой цензорской рукой буква «з» была переправлена на «с» и рядом сделана вежливая поясняющая пометка: «Намек на «Зияющие высоты» А. Зиновьева».
       «Но я его даже не читал!» — вскричал я. Перельмутер понимающе улыбнулся: «А еще у нас в стихах не пропускают слово «там» в положительном контексте — считают, что «там» непременно значит «на Западе». — «То есть «Там чудеса, там леший бродит» тоже нельзя?» — «Про чудеса нельзя, про лешего можно».
       ...Потом у меня выходила книжка «Письма прохожим» — в издательстве «Современник» в 1982 году (цензуре уже исполнилось 60, но на пенсию она не вышла). Ничего не могу сказать — книжка увидела свет. Правда, цензор снял из нее 28 невинных, на мой взгляд, стихотворений (за мрачность), а редактор книжки Ирина Плахотникова получила за такой чудовищный идеологический недосмотр выговор с занесением в личное дело. До сих пор чувствую перед ней вину.
       Но куда больше я виноват перед неизвестными мне типографскими работниками в моем родном городе Ижевске. И еще одним человеком…
       Дело было так. Редактор местной «молодежки» решил выпускать к ней литературное приложение (год шел 1983-й) и на свою беду в первый же номер поставил мою поэмку «Кубик Рубика». Цензура не только сняла это произведение, но и закрыла новое издание. Резолюция, начертанная на полях «Кубика…» цензорским карандашом, гласила: «Аллегория какая-то! Пародия на советский образ жизни».
       Между тем самыми крамольными строчками в поэмке, на мой авторский взгляд, были следующие:
       Все время приходили землемеры
       И участковые милиционеры.
       Все время что-то мерили на глаз.
       А глаз хитро прищуривался, цепко,
       Не выросла ли в огороде репка,
       Превысив государственный указ…
       И, несмотря на запрет цензуры, несколько сотен уже отпечатанных в типографии полос с поэмой разошлись по городу. Что было! «Самиздат, антисоветчина!». Началось расследование, собралось бюро обкома партии. На нем-то и выяснили, что в распространении крамолы виноваты ответственный секретарь «молодежки» Володя Скворцов и начальник смены в издательской типографии. Их уволили. Мне, то есть непосредственно автору, настоятельно посоветовали заниматься своим прямым делом — преподаванием на кафедре прикладной математики в Ижевском механическом институте.
       Может быть, поэтому я и бросил это достойное занятие и переехал в Москву.
       Вскоре началась перестройка. Я пошел работать в коротичевский «Огонек». И здесь в качестве завотделом литературы познакомился с цензурой значительно ближе.
       У нее оказалось приятное интеллигентное лицо господина Солодина, очень начитанного человека.
       Нашей задачей в отношениях с главным цензором страны было пробить то, что уже не запрещено, но еще не разрешено. И нам удалось тогда — не без помощи Солодина — опубликовать и мемуары сбежавшего от Сталина Орлова, и Розанова, и Солженицына, и Замятина, и отрывки из «Чонкина» Войновича.
       Сложности возникли с Сашей Соколовым. Мы очень хотели напечатать отрывок из его «Школы для дураков» — книжки, которая понравилась мне не меньше, чем Набокову. Но цензура не пропускала: и эмигрант, печатающийся черт знает где, и «Что, мы страна дураков?».
       Тогда мы решили воспользоваться тайным оружием: запустить к Солодину невероятно напористую, умную и, что главное, целенаправленно обаятельную Татьяну Толстую… И «Школа для дураков» появилась в «Огоньке» — Солодин сдался.
       А потом он, профессиональным чутьем уловив, куда дует ветер, засобирался на другую работу. «На повышение?» — бестактно поинтересовались мы. «Что вы! Я же москвич, для меня этот пост — потолок», — ответил умный Солодин. И цензуру в России отменили.
       Вместе с ней забылся проклинаемый всеми эзопов язык — только вот хуже ли он модной сейчас и не к месту употребляемой ненормативной лексики? Почувствовав неожиданную волю, «вышла фига из кармана и пошла себе гулять» (Юлий Ким) — только вот выяснилось, что целая генерация писателей, кроме как многозначительно держать эту самую фигу в кармане, больше ничего не умеет. Вообще стало можно как будто все что угодно, а такая ситуация, увы, не способствует ни росту мастерства, ни оттачиванию стиля.
       В общем, покойницу — тетку злопамятную, вредную, подозрительную, лицемерную, трусливую и временами подлую — можно помянуть, как ни печально, и добрым словом.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera