Сюжеты

ЛЕШИЙ ТАМ БРОДИТ, НО ЧУДЕС НЕТ

Этот материал вышел в № 40 от 06 Июня 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Чем закончилась моя случайная связь с цензурой. Исповедь С советской цензурой я познакомился в свои 20 и ее 55 лет. Геронтофилом не был, и ничего такого между нами быть не могло по определению: самиздатом не занимался, гостайн не выдавал...


Чем закончилась моя случайная связь с цензурой. Исповедь
       
       С советской цензурой я познакомился в свои 20 и ее 55 лет. Геронтофилом не был, и ничего такого между нами быть не могло по определению: самиздатом не занимался, гостайн не выдавал (не знал). И все же…
       С первой же моей подборкой стихов в журнале «Юность» — мечте всех начинающих стихотворцев 70-х — произошла трагикомедия. Под моей фамилией были напечатаны не мои и очень плохие строчки. У меня в этакой сентиментальной балладе было: «Он бил ее — она его любила, / он люто пил — она его любила…» и т. д. А в журнале появилось сладенько-тошнотворное: «Он уезжал — она его любила,/ он грубым был — она его любила…»
       В пылу юношеского максимализма я решил пойти к главному редактору — тогда Борису Полевому — и устроить грандиозный скандал. Остановил меня другой Борис — Слуцкий, который, собственно, и сосватал мои стихи в «Юность». Он сказал, что, несмотря на возмутительную правку, отдел поэзии этого журнала делает большое дело в нелегких условиях, а мой скандал может им навредить.
       Так я и не узнал тогда: «отлакировали» мои стихи по непосредственному требованию цензуры — Главлита — или заранее, на всякий случай, по опыту общения с ней.
       А год спустя я впервые увидел следы цензорского карандаша. Когда открыл журнал «Литературная учеба» (был такой) в предвкушении радостной встречи своих стихов с типографской краской, в стихотворении «Весна — как переезд на новую квартиру…» наткнулся на, как я думал, досадную опечатку. Было: «И сизый грузовик везет ее пожитки,/ и сизый горизонт зияет голубым…». Стало: «сияет».
       Занимавшемуся стихами сотруднику редакции, мефистофелеобразному Вадиму Перельмутеру (вскоре эмигрировавшему), я сказал: «Если для того, чтобы все, что у нас зияет, вдруг засияло, достаточно одной опечатки в моих стихах, я согласен».
       В ответ Вадим достал корректуру, в которой цензорской рукой буква «з» была переправлена на «с» и рядом сделана вежливая поясняющая пометка: «Намек на «Зияющие высоты» А. Зиновьева».
       «Но я его даже не читал!» — вскричал я. Перельмутер понимающе улыбнулся: «А еще у нас в стихах не пропускают слово «там» в положительном контексте — считают, что «там» непременно значит «на Западе». — «То есть «Там чудеса, там леший бродит» тоже нельзя?» — «Про чудеса нельзя, про лешего можно».
       ...Потом у меня выходила книжка «Письма прохожим» — в издательстве «Современник» в 1982 году (цензуре уже исполнилось 60, но на пенсию она не вышла). Ничего не могу сказать — книжка увидела свет. Правда, цензор снял из нее 28 невинных, на мой взгляд, стихотворений (за мрачность), а редактор книжки Ирина Плахотникова получила за такой чудовищный идеологический недосмотр выговор с занесением в личное дело. До сих пор чувствую перед ней вину.
       Но куда больше я виноват перед неизвестными мне типографскими работниками в моем родном городе Ижевске. И еще одним человеком…
       Дело было так. Редактор местной «молодежки» решил выпускать к ней литературное приложение (год шел 1983-й) и на свою беду в первый же номер поставил мою поэмку «Кубик Рубика». Цензура не только сняла это произведение, но и закрыла новое издание. Резолюция, начертанная на полях «Кубика…» цензорским карандашом, гласила: «Аллегория какая-то! Пародия на советский образ жизни».
       Между тем самыми крамольными строчками в поэмке, на мой авторский взгляд, были следующие:
       Все время приходили землемеры
       И участковые милиционеры.
       Все время что-то мерили на глаз.
       А глаз хитро прищуривался, цепко,
       Не выросла ли в огороде репка,
       Превысив государственный указ…
       И, несмотря на запрет цензуры, несколько сотен уже отпечатанных в типографии полос с поэмой разошлись по городу. Что было! «Самиздат, антисоветчина!». Началось расследование, собралось бюро обкома партии. На нем-то и выяснили, что в распространении крамолы виноваты ответственный секретарь «молодежки» Володя Скворцов и начальник смены в издательской типографии. Их уволили. Мне, то есть непосредственно автору, настоятельно посоветовали заниматься своим прямым делом — преподаванием на кафедре прикладной математики в Ижевском механическом институте.
       Может быть, поэтому я и бросил это достойное занятие и переехал в Москву.
       Вскоре началась перестройка. Я пошел работать в коротичевский «Огонек». И здесь в качестве завотделом литературы познакомился с цензурой значительно ближе.
       У нее оказалось приятное интеллигентное лицо господина Солодина, очень начитанного человека.
       Нашей задачей в отношениях с главным цензором страны было пробить то, что уже не запрещено, но еще не разрешено. И нам удалось тогда — не без помощи Солодина — опубликовать и мемуары сбежавшего от Сталина Орлова, и Розанова, и Солженицына, и Замятина, и отрывки из «Чонкина» Войновича.
       Сложности возникли с Сашей Соколовым. Мы очень хотели напечатать отрывок из его «Школы для дураков» — книжки, которая понравилась мне не меньше, чем Набокову. Но цензура не пропускала: и эмигрант, печатающийся черт знает где, и «Что, мы страна дураков?».
       Тогда мы решили воспользоваться тайным оружием: запустить к Солодину невероятно напористую, умную и, что главное, целенаправленно обаятельную Татьяну Толстую… И «Школа для дураков» появилась в «Огоньке» — Солодин сдался.
       А потом он, профессиональным чутьем уловив, куда дует ветер, засобирался на другую работу. «На повышение?» — бестактно поинтересовались мы. «Что вы! Я же москвич, для меня этот пост — потолок», — ответил умный Солодин. И цензуру в России отменили.
       Вместе с ней забылся проклинаемый всеми эзопов язык — только вот хуже ли он модной сейчас и не к месту употребляемой ненормативной лексики? Почувствовав неожиданную волю, «вышла фига из кармана и пошла себе гулять» (Юлий Ким) — только вот выяснилось, что целая генерация писателей, кроме как многозначительно держать эту самую фигу в кармане, больше ничего не умеет. Вообще стало можно как будто все что угодно, а такая ситуация, увы, не способствует ни росту мастерства, ни оттачиванию стиля.
       В общем, покойницу — тетку злопамятную, вредную, подозрительную, лицемерную, трусливую и временами подлую — можно помянуть, как ни печально, и добрым словом.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera