Сюжеты

СЛОНЫ ХОХОЧУТ БЕЗЗВУЧНО

Этот материал вышел в № 42 от 17 Июня 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Первые наброски к портрету Виктора Конецкого Душа Конецкого уже месяц как прощалась с земной юдолью, когда в его родном порту Ленинграде-Питере жюри «Национального бестселлера» порешило назначить таковым жуткий прохановский опус. И не...


Первые наброски к портрету Виктора Конецкого
       

   
       Душа Конецкого уже месяц как прощалась с земной юдолью, когда в его родном порту Ленинграде-Питере жюри «Национального бестселлера» порешило назначить таковым жуткий прохановский опус. И не вообразишь, каким матом покрыл бы своих бывших сокорытников Виктор Викторыч: доигрались ребята, мать их!.. Не в личностях дело – всегда считал, что читателю плевать, написана книга автором, сидящим под бельевыми веревками на кухне-коммуналке или в обитом шелком будуаре.
       Не в очевидной тенденции – как прежде при раздаче премий отдавали предпочтение комсомольско-партийной шушере, так нынче – эпатажному гею, припозднившейся эротоманке, буро-коричневому истерику… Просто, обожающе дружа с отцом термина «гамбургский счет», Конецкий привык судить литературу по этому самому счету. А с пресловутым Соловьем Генштаба ему все было ясно еще в начале 80-х.
       Тогда, отравившись прохановским «Деревом в центре Кабула» и лечась (если не в море) исключительно «Столичной», Конецкий ощутил себя прежним семинаристом лито Марго Довлатовой (там, между прочим, хорошая компания спелась: Володин, Шим, Курочкин, Голявкин, Пикуль). И с юношеской зубодробительной прытью, с какой у них драконили первые литопыты друг друга, разложил «афганскую заказуху» по косточкам. Исписал ворох страниц, по обыкновению продавливая твердой шариковой ручкой второй экземпляр под копирку – первый предназначался адресату и был немедленно ему отослан, а второй потом, на трезвую голову, многажды читался-перечитывался каждому встречному-поперечному с неизбежным вопросом-утверждением: «Ну очевидно же – бездарь?!». Диагноз ставил, как опытный врач, по языку:
       – Язык нам дан как для выражения своих мыслей, так и для их сокрытия… Ежели писатель своим животом (от слова «жизнь») язык не чувствует, то его дело — табак. А этот привык пользоваться случайным набором словес. Так и пишет: швырнул палку в яблоню – в русский язык, оттуда яблоки посыпались, вали их в мешок без разбору, называй романом, повестью…
       
       Эпистолярный жанр у Конецкого – отдельная песня. На крышке старого бюро, рядом с удостоверением штурмана, телефонными счетами и карманной мелочью, всегда лежала подколотая к конвертам почта: письма друзей, уведомления из Министерства морфлота, издательств и Союза писателей, читательские отклики. Самые занятные потом перекочевывали в недра шкафчика, извлекались в ответ на вопрос: как дела, что нового? Письма Шкловского – как великую драгоценность – никогда не давал в руки, только показывал, сам с выражением читал вслух строчки, которые считал замечательными. Другие – «долгоиграющие», в комплекте со своими ответными – кидал на стол и с любопытством следил за изменением выражения твоего лица по мере чтения.
       Вот эпистола – казенный бланк СП РСФСР, машинопись за подписью тогдашнего его председателя: так и так, уважаемый тов. Виктор Викторович, посылаю вам письмо моего внука, который сейчас служит на флоте, с уверенностью, что оно вас порадует. Засим – автограф послания самого названного в честь дяди Степы внучка: дед, я тут загудел на гауптвахту, и в камере мне попалась книжка какого-то Конецкого – стебно чувак про море пишет, а на суше явно бедствует, если вынужден моряком пахать, так что ежели можешь бедняге чем помочь…
       Ответ Конецкого поражал скоростью изменения почерка – уже на середине первой страницы буквы стали расползаться, выдавая быстроту опорожнения бутылки, а потом слова просто полезли одно на другое. Начал интеллигентно и вполне почтительно, закончил почти матом: объясните своему неслуху, что на флоте служат, а не сачкуют на «губе», ну да он вряд ли это поймет, если ты сам, дожив до седой головы, не соображаешь, как своей выходкой оскорбляешь писателя, который никогда не зависел от бумажной конторы и ни в какой помощи не нуждается. Дедушку столь непочтительное письмо тоже потрясло: он, конечно, догадывался, как к нему относятся на самом деле, но услышать такое не по вражеским голосам, а из уст советского писателя… Ну да он зла не держит – рекомендовал к выпуску в «Худлите» юбилейный пятитомник В.К. (Который в издательстве с такой же легкостью «замотали».)
       Конецкий писал письма в поддержку и с осуждением, друзьям и врагам, министрам и президентам. И все чаще попадал в пустоту: наступило время безразличных.
       
       Испытать на собственной шкуре ярость Конецкого не пожелал бы и врагу. А гневило его многое, в том числе и такие вроде «мелочи», как необязательность, легковесность, суета…
       Как-то пообещал проводить его на «Красную стрелу», но дежурил по номеру, застрял в редакции и освободился в тот момент, когда полуночный поезд уже отбывал с Ленинградского вокзала. Назавтра телефонный звонок поднял с постели в половине девятого утра:
       – Ты жив?.. – Иные причины не прийти вовремя не рассматривались. – мудак, я же из-за тебя всю ночь не спал!
       Трубка тут же была брошена. Пока тупо прикидывал, что сказать в свое оправдание, Виктор Викторыч перезвонил уже из дома:
       – Не вздумай топиться – это тебя не прощает. Но когда придешь в наш порт, так и быть… можешь позвонить…
       Он всегда извинялся, и извинялся первым. Кажется, не сделал этого только однажды – наотмаш обозвав бандершей некую даму, не пожелавшую поступиться сталинистскими принципами.
       
       Когда Конецкий писал Михалкову, что имел их опеку в гробу, он вовсе не преувеличивал. В литературе сохранял независимость: флот вполне прилично кормил и одевал (не только в униформу), писательская организация его не сильно удручала говорильней и оргмероприятиями (круглый год в море).
       Даже столь мощный рычаг стимулирования, как писательские загранпоездки, на Виктора Викторовича давил слабо – без всякого СП бывал и в Европе, и в Африке, и в Америке, трижды земной шар обогнул. Тихо гнобить его тоже не получалось – стал популярен, имя его через запятую упоминалось в достойном ряду с Казаковым, Володиным, Аксеновым, Рощиным; к нему домой даже Уильяма Сарояна знакомить приводили…
       В чем Конецкий всегда был уверен, так это в своей сытой и безбедной старости. О деньгах никогда не говорил, лишь однажды в сердцах выпалил: «Допекут меня михалковы – куплю на все свои непотраченные гонорары корабль, назову «Виктор Конецкий» и подарю Союзу писателей – пускай на дармовщину катаются!». В том, что со своими сбережениями Виктор Викторович по серьезному поводу расставался без сожаления, я убедился сам. Когда на крышке упомянутого бюро случайно увидел бланк почтового перевода – в разваленный землетрясением Спитак Конецкий послал пятизначную сумму.
       Перехватив мой взгляд, попросил: «Не рассказывай никому, все равно поймут неправильно, скажут: заранее знал, хитрец, про денежный обвал – остальные-то целковые в банке гикнулись».
       
       Про неуспех фильма по своему рассказу «Путь к причалу» говорил, что понял причину позже. Когда в архиве Веры Пановой прочитал ее письмо Твардовскому – знаменитая писательница послала рассказ Конецкого в «Новый мир», и Александр Трифонович в личном письме ответил ей, что печатать его не станет, – это «чтение для невзыскательного вкуса». Панова автору приговор Твардовского даже не показала. Но рассказ все равно вышел в другом журнале, и нашелся-таки режиссер с «невзыскательным вкусом» – великолепный Гия Данелия. Как они экранизировали рассказ, Конецкий сам с юморком рассказал в книжке «Кляксы на старых промокашках»: в итоге оба считали картину провальной.
       Зато на славу удался следующий фильм – ироничная комедия «33». Но и она не затмила знаменитый кинобестселлер «Полосатый рейс» – действительно народную комедию, про участие в создании которой Конецкого мало кто помнит, зато любой из нас и сегодня процитирует реплики: «Я не трус, но я боюсь!» или «Красиво плывут! — группа в полосатых купальниках…»
       
       С годами Конецкий шутил все реже и реже. На любимый вопрос: «Над чем сейчас смеетесь?» – накатанно отвечал: «Над своей пенсией в 50 у.е.» Устало резюмировал: «Юмор – свойство молодости. До тридцати лет из меня потоки острословия фонтаном били. И флот, конечно, сильно повлиял – он ведь одной ногой стоит в воде, а другой — в юморе. С возрастом чувство юмора неизбежно трансформируется, это и по гениальным людям видно. Посмотри на Чехова, Зощенко, даже на Шоу. Как они любили смеяться в юности, и куда это к зрелым годам делось? Чехов в последние годы вовсе перестал быть смешным, Зощенко стал трагическим… Вот и я… Знаешь, если верить Киплингу, когда смеются слоны, они вообще не издают звуков. Стоят в тени пальмы и просто трясутся от смеха.
       А я и пальмой не обзавелся…»
       Принимая поздравления по случаю награждения его орденом «За заслуги перед Отечеством», сказал, что его поразило больше всего:
       – Не понимаю… Путин ведь дзюдоист, и хватка у него стальная, и взгляд жесткий, а рука мягкая, женская почти…
       
       Из всех людей, с которыми пересекся в жизни, больше кого бы то ни было любил Виктора Шкловского. Оба, как радиопередатчики, работали на одной волне.
       Как-то Виктор Викторович спросил:
       – Что бы ты сказал, узнав, что Шкловский меня официально усыновил?.. Думаешь, мы оба в старческом маразме? У него сын погиб на войне, я тоже, считай, безотцовщина, и мне даже отчество менять не придется…
       Я плоско пошутил, что они не ханжи – вполне могут жить вместе и без штампа в паспорте. Но Конецкий говорил вполне серьезно:
       – Ему скоро девяносто, пора подумать, кто литнаследием заниматься будет. Сам знаешь, как у нас посторонних любят в чужие архивы пускать…
       Через полгода Шкловского не стало.
       …Я сидел в редакции, прикидывая, у кого попросить некролог. Позвонил в Питер (без особой надежды: завтра похороны, Конецкий наверняка уже в Москве), услышал веселое ворчание Виктора Викторыча:
       – Почему я дома? А что я в вашей столице забыл?..
       Я онемел, поняв: за три дня никто не осмелился сообщить ему о случившемся. Когда выговорил – Конецкий просто послал меня на хрен с такими шутками и бросил трубку. Через вечность он перезвонил: извинился за грубость, сказал, что идет за билетом. И перезвонил опять через час:
       – Доехал до кассы, понял, что если поеду, положите меня рядом. Не могу увидеть его мертвым… Он ведь летом мне письмо прислал: попрощался, а я не понял. Записывай: «Знаю ли, что такое ничто, как закругляется сожженная сторона под названием жизнь? Пойму ли, как велика эта степь и что будет за ней? …Скажу пошлость. Есть только неумирающие деревья. Есть и будут после тебя. Они зеленеют и с каждым годом уходят от тебя… Найти свою жизнь человеку труднее, чем дереву. Понимание этого удерживает от зависти к ним… Жизнь – штука упорная. Глядит глаза в глаза, вспоминает сама себя и даже ссорится сама с собой. Для того, чтобы полюбить кого-то, надо жить…» Я годился ему в сыновья; иногда он называл меня мальчиком. Своего отца я не помню, и сознание сиротства потому было моим привычным состоянием. Но с того момента, когда я узнал о смерти Виктора Борисовича, я по-настоящему осознал себя сиротой. И не только я один…
       
       Да, Виктор Викторович: сегодня сирот стало еще больше.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera