Сюжеты

ПАРАДОКС ОБ УЧИТЕЛЕ

Этот материал вышел в № 46 от 01 Июля 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Педагог выбирает удел нелюбви Каждый год последний школьный звонок и выпускной школьный бал ненадолго, но шумно вызывают к жизни привычную риторику о «любимой школе и любимых учителях». Проходит день-другой, абитуриенты возвращаются к...


Педагог выбирает удел нелюбви
       
       Каждый год последний школьный звонок и выпускной школьный бал ненадолго, но шумно вызывают к жизни привычную риторику о «любимой школе и любимых учителях». Проходит день-другой, абитуриенты возвращаются к тревогам поступления в институт, к подкурсам и репетиторам, а праздничные речи сменяются тяжкими спорами об упадке отечественного образования.
       Как тут не задуматься, что одно с другим связано. Миф о «любимом учителе» (понимая в данном случае «миф» как идейную схему, впечатанную в мозги) далеко не безопасен. Он вносит не лепту, а весомый вклад в нынешний «кризис российской школы», потому что дезориентирует и детей, и взрослых.
       Если любовь к учителю предлагается ученикам как социальная норма, то они помимо воли будут чувствовать себя «ненормальными», если ее не испытывают. Но подавляющее большинство детей не любит педагогов, никто не станет с этим спорить. Следовательно, с самого нежного возраста школяры вынуждены сознавать, что нарушают важные требования социума, и привыкают к роли «нарушителей общественного порядка».
       
       Популярная у молодняка рок-группа «Коррозия металла» вывесила в интернете текст песни «Он Не Любил Учителей» из своего нового альбома. Герой песни признается в этой нелюбви словно в страшном преступлении: «Мне не нравится учиться, террорист я, панк и гад... Мне не нравится учитель, я теперь вампир и монстр». А припев завывает: «Граф Дракула дал ему топор! Он не любил учителей! И убил их!». На первый взгляд это смешно, на второй не очень. «Коррозия металла» очень четко выявляет неприятную логику: если подросток не обнаруживает в себе социально необходимой любви к учителям, то вынужден идентифицировать себя как «гада и монстра» и действовать соответственно.
       В социолого-криминалистическом исследовании причин роста беспризорности среди несовершеннолетних, проведенном в этом году НИИ МВД по заказу Московского городского центра профилактики безнадзорности «Дети улиц», специально отмечено: абсолютно все подростки-беспризорники признавались, что не любили учителей и школу, поэтому школьные неприятности в огромной степени подталкивали их к побегу из дома, провоцируя конфликты в семье.
       Из этого постоянно делается вывод, что нелюбовь к учителям – признак детей с отклоняющимся поведением. Никто, насколько мне известно, не задавался вопросом: а если бы эти несчастные дети считали свою нелюбовь к учителю социально приемлемой моделью поведения, то у скольких из них дело и не дошло бы до крайностей побега и бродяжничества?
       Учителю тоже несладко сознавать себя нелюбимым персонажем детской жизни и оказываться перед выбором: либо он сам никуда не годится, либо его ученики – «гады и монстры».
       В общем, так. Если требование любви к учителю кого-то непременно делает «гадом» – либо педагога, либо ученика, то не пора ли с ним «серьезно разобраться»?
       А разобраться совсем нетрудно.
       «Любимый учитель» – это миф, навязанный советской идеологией, а вовсе не укорененный в отечественной культуре.
       Классическая литература XIX века с «любимым учителем» незнакома. Смело можно сказать: наши высокие классики учителей не то что «не любили», а прямо-таки ненавидели и вывели на обозрение пренеприятнейших педагогов. «Человек в футляре» Чехова, «Очерки бурсы» Помяловского, «Кадеты» Куприна доказывают это со всей очевидностью. А Федор Сологуб в романе «Мелкий бес» выбрал именно учителя, и учителя не чего-нибудь, а словесности, для воплощения крайностей расчеловечивания.
       Ни одного «положительного и любимого» педагога в литературе так называемого критического реализма вообще нет. Его там и не может быть, потому что любимый учитель – герой утопии, а не реальной жизни.
       Не только романистика, но и мемуаристика свидетельствуют о том, что разнообразнейшие герои эпохи – от «бабушки русской революции» Екатерины Кусковой до мистика-символиста Андрея Белого – школу и учителей не любили, считали это совершенно естественным и рассказывали об этом без всяких экивоков. Что касается Кати Есиповой, будущей Кусковой, и Бори Бугаева, будущего Андрея Белого, то первая училась в заштатной провинциальной гимназии, а второй был воспитанником московской гимназии Поливанова — лучшего, вероятно, учебного заведения такого рода в России. Не любили же одинаково и одинаково считали это нормальным.
       С приходом к власти коммунистов утопию стали воплощать в реальности, и всеобщая нелюбовь к школе как нормальная культурная модель была истолкована как нелюбовь к старой школе – дворянской, буржуазной, реакционной. Зато новую, социалистическую, «советскую трудовую» школу и ее учителей велено было любить. И велено было с самого верха. Сам диктатор провозгласил, что «учитель должен быть поднят у нас на такую высоту...». Эти слова Ленина во многих школах по стенкам висели. Кто постарше, помнит. Школа, разумеется, стала одним из «приводных ремней», учитель – идеологическим стражем. Екатерина Кускова в своих воспоминаниях «Давно минувшее» говорит о казенщине, формализме старой гимназии: когда убили Александра II, гимназистов повели на молебен – и все. Недоумение, потрясенность, множество вопросов, которые, естественно, возникли у детей, не нашли никакого отклика у педагогов. Зато, продолжает Кускова, когда случилось покушение на Ленина, то во всех новых школах детям неутомимо внушали, что враги пытались убить Владимира Ильича, который так много трудится для счастья народа.
       Нашу советскую школу не любить было нельзя. Понятно, что и легальная романистика, и мемуаристика, и кинематограф очень ее возлюбили. «Любимый учитель» появился как социальное требование. В советской культуре пределом смелости было указание на то, что, кроме хороших и любимых учителей, бывают все-таки не очень хорошие («Доживем до понедельника»), а школьные нравы способны обернуться к ребенку жестокой стороной («Чучело»). Свидетельства о нелюбви к школе, о фальшивых и лживых учителях откочевали на диссидентские страницы.
       «Что по сравнению с тобой, – обращается к демону советской школы Юрий Домбровский в романе «Факультет ненужных вещей», – стоили все демоны и бесы старой гимназии! Они были просто глупы и беспомощны! Им лгали с истинным вдохновением и упоением. А тебе не врали. Ты быстро покончил с этим ремесленничеством. Любой староста отвечал на любой твой вопрос: о чем ты его спрашивал, о том он и рассказывал. О родном брате и то рассказал бы. Правда, старички постарше, из тех, кто еще от отцов слышал о каких-то белых традициях товаришества – не об этих, которые так успешно насаждал ты, а о тех допотопных, когда человек был еще человеку не «друг», а иногда враг и друзья объединялись и блюли друг друга, – те могли еще увернуться и соврать. Но малыши были честны, неподкупны и суровы – они все несли в учком».
       Коммунистическая идеология поставила учителя в предельно ложное положение: лишив всякой свободы, лишила учеников права не любить его. Ученики угодили в ловушку: их живые чувства непреодолимо разошлись с социально закрепленной нормой.
       Впрочем, удивительно не то, что дети не любят учителей, удивительно, что некоторые любят.
       Нелюбовь к авторитарному, малокомпетентному, идеологически зашоренному учителю – это понятно, это здоровая и естественная реакция. Парадокс в том, что дети не любят и хорошего, компетентного, искреннего педагога, сердце свое отдающего ученикам. И это тоже здоровая и естественная реакция! Истинные педагоги это знают. Они заведомо жертвенно выбрали экзистенциальный удел нелюбви, выбирая профессию. Прочим, вероятно, не следовало ее выбирать.
       У нас часто цитируют строчку Пушкина : «В начале жизни школу помню я...». При этом никогда не продолжают цитату и не уточняют, что же именно помнит о школе герой стихотворения. А помнит он величавую, прекрасную обликом, мудрую наставницу, но... «Но я вникал в ее беседы мало», зато постоянно убегал «в великолепный мрак чужого сада, под грот искусственный порфирных скал», где перед ребенком раскидывались таинственные соблазны, «сомнительный и лживый идеал». Убегал, так сказать, от школы в жизнь.
       Что могла сказать мудрая наставница, узнав о таких устремлениях души ученика? Если даже ее самое влек таинственный мрак, в качестве наставницы она могла высказать только осуждение.
       Но разве не в этом нерв парадокса? Учитель есть функция добродетели, порядка и знания, а ребенок, человек, как и жизнь вообще, – отнюдь нет. Человек – это нестабильность, тайна и отчаяние. Разумеется, и учитель тоже, поскольку он — человек. Но поскольку он педагог, он обязан подавлять отчаяние и абсурд в собственной душе и душе ученика. Ученик этого ему не прощает и за это его не любит. Ученик все равно наперекор всем мудрым наставлениям бежит в великолепный «парк», к таинственным обольщениям. И правильно делает, иначе жизнь была бы не жизнь, а задачка из учебника. А учитель, как бы его самого ни влекли сомнительные идеалы, противостоит им – и правильно делает, иначе жизнь была бы не жизнь, а окончательное безрассудство.
       
       P.S. Ящик для споров: gazeta@novgaz.ru
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera