Сюжеты

КИНЕМАТОГРАФ НАДО ПОДМОРОЗИТЬ?

Этот материал вышел в № 46 от 01 Июля 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Северная строгость царит на экранах XXIV ММКФ Самый яркий и неожиданный сюжет Московского фестиваля – финская, скажем шире: северная тема. Похоже, на смену заметно поднаскучившей, но все еще модной жаркой ориенталике приходит могучий...


Северная строгость царит на экранах XXIV ММКФ
       


       Самый яркий и неожиданный сюжет Московского фестиваля – финская, скажем шире: северная тема. Похоже, на смену заметно поднаскучившей, но все еще модной жаркой ориенталике приходит могучий морозный эпос народов Севера.
       Кроме финской картины в конкурсе — юношеская лента Саары Саарелы «Ни вздоха, ни смеха»; основанный на древних северных мифах эстоно-российско-германо-чешский фильм «Сердце медведицы»; спецпоказ незавершенного фильма Балабанова «Река» (по мотивам книги «Якуты»); очевидный претендент на Гран-при Московского фестиваля «Кукушка» Александра Рогожкина и, наконец, простая и совершенная, как до-мажорная прелюдия из баховского клавира, последняя картина главного финского кинохудожника
       Аки Каурисмяки «Человек без прошлого», заслужившая Гран-при в Канне.
       
       В прошлом – посудомойщик, почтальон и кинокритик, автор культовой, практически немой «Юки» снимает свою версию «снов одиноких сердец».
       Каурисмяки любит делать все шиворот-навыворот. Берет стандартный финал – смерть героя – и превращает его в веселый зачин. Перебинтованный герой, отключенный за ненужностью от реанимационной аппаратуры, внезапно встает, смотрит внимательно в зеркало. Ставит на место скошенный вбок нос и …начинает новую жизнь. Подобно евангельскому Лазарю, начинает путь с белого листа. И становится страшно важным: что именно он «напишет».
       Скелет фильма – сплошь стереотипы: в десятках картин герои теряли память и имя, а в новой жизни непременно встречали единственную любовь. Да и поступки персонажей – живая иллюстрация к «Что такое хорошо и что такое плохо» Маяковского. Плохо – избить до полусмерти, ограбить банк. Хорошо – спасти умирающего, накормить голодного. Диалоги — выспренные фразы, банальности, возведенные в куб. Евангельские цитаты о любви к ближнему перемежаются назывными объяснениями: «Ты – моя первая любовь». А зритель, сам не понимая почему, то хохочет, то грустит. Ведь замыленные слова признания произносит немолодая, некрасивая женщина в форме солдата Армии спасения. Обращает их к бездомному, безымянному, практически бомжу. Твердь пафоса распускается в тонкие нити связей, отношений, раскрытых в изумительной актерской игре (Кати Оутинен в Канне названа лучшей актрисой года). При этом сюжетная рутина чудесным образом, как голый ствол, окутывается зеленым туманом предчувствия счастья. Хотя есть в фильме и жестокое нападение, и ограбление банка, и встреча с прошлой жизнью. Но все свершается по-фински спокойно, тихо, буднично.
       Кажется, что герои фильма поначалу подзаморожены. Ходят прямо, словно с загипсованными позвоночниками. Обмениваются скудными фразами. И дело здесь не в «горячем финском темпераменте», а в недостатке тепла и любви на каждую душу «населения» этого затрапезного задника нарядного столичного фасада Хельсинки. Скудность внешних атрибутов жизни – фирменный знак Каурисмяки. Для героев его фильма «Тучи уплывают вдаль» телевизор – недостижимое чудо. Здесь у жителей железных вагончиков стиральная машинка – символ благополучия и богатства. Но скудность – лишь непривычная система координат. Внутри – полнокровная, исполненная достоинства, драмы и радости жизнь.
       Нищие маргиналы, «третьестепенные люди» устраивают праздники в столовой, интимные ужины, состряпанные на электроплитках из «социальных» консервов, рачительно планируют картофельный урожай из восьми штук на год, всем миром расправляются с грабителями, слушают ностальгическую музыку 50-х, танцуют старомодный рок-н-ролл.
       Юмор Каурисмяки особый, он высекается на стыке высокопарного и убогого. Полицейский крохобор с величественным именем Атилла выступает среди обездоленных, подобно Пилату. Грозит страшным возмездием. Имя возмездия – Ганнибал, и носит его пес-убийца. Но Ганнибал оказывается ласковой собакой женского пола и вместо того, чтобы немедленно загрызть провинившегося героя, тихо сопит на его лежанке. В общем, все складывается правильно. Пожилая «солдатка» Армии спасения чувствует себя истинной Джульеттой. А безымянный герой без прошлого обретает настоящее и любимую профессию сварщика.
       Постепенно заморозка героев «отходит», любовью возвращают они чувствительность: к боли, к радости, к счастью.
       «Мужчина и женщина противостоят миру, и ничего нового тут не придумаешь», — так формулирует свое киновысказывание режиссер. И растворяет в легкой взвеси своей картины безумие, прагматизм, чудачество, мудрость, печаль, юмор. И потому послевкусие от фильма финского классика, как от травяного настоя: и сладко, и горчит, и сердцу легче...
       
       «Кукушка» – кино непредсказуемое, по-настоящему человеческое. Можно сказать, наконец-то достойное мирового уровня (уже ходят слухи о возможном выдвижении фильма в оскаровские номинанты)
       «Кукушка» – кино строго красивое. Сосны низкорослые, пушистые, желтая трава, завитки лишайников, хранящие тайну камни, морошка в ведре, домашняя утварь, выдолбленная из осины, прихотливые деревянные лабиринты – ловушки для рыбы. Словно не уклад жизни Кольского полуострова, а гениальный художник тщательно подбирал, компоновал все эти переходы, соцветия. И пейзаж, словно посеребренный, пепельный от утреннего холода, тонированный туманом. Торжественное безмолвие каменных берегов Белого моря, пронзительная живопись неохватных панорам. Среди такой вечной и бесконечной красоты не может быть войны.
       1944 год. Канун выхода Финляндии из мировой бойни. Два смертника: русский Иван, приговоренный «Смершем», и финский Прометей, снайпер Вейко, прикованный своими к скале, приходят на хутор к саамской женщине Анни. Мужчины воюют. Да нет, отвоевались уже. Чудом избежали смертной муки. Анни живет на хуторе одна – мужа и оленей четыре года назад увели.
       Анни в юности называли кукушкой. В годы войны «кукушками» прозывали снайперов.
       «Кукушка» — по сути своей фольклор. Песнь о войне, чисто пропетая средствами кинематографа.
       Теперь кажется, что «национальные особенности», которые из года в год «бурил» Рогожкин, а народ жадно внимал вариациям на одну и ту же тему, были лишь экзерсисами, альпинистскими подходами к неодолимой вершине. И вот высота взята. Уже в пору «национальных охот» мне казались самыми удачными, живыми эпизоды – долгие диалоги ничего не понимающего ни в русской жизни, ни в русском языке финна с егерем Кузьмичом.
       Как оказалось, идея этого внешнего «иноговорения» прижилась и в сердцах актеров Виллэ Хааппсало и Виктора Бычкова. Они и спровоцировали Рогожкина на новую картину. Люди разговаривают беспрестанно, выясняют отношения, ссорятся, объясняются в любви, но не понимают друг друга. Что если довести это до абсолюта?
       Разговаривают герои на трех разных языках: финском, русском и саами. Понимает каждого лишь зритель. «Я – Вейко, — говорит финн, — а ты — Иван?». «Пошел ты», — в сердцах отвечает незамысловатый Иван. Финн радуется, что понял, зовет нового друга по имени. «Пшелты, я – студент, не хочу воевать. «Война и мир» — Толстой, понимаешь?». «Знаю, фашистская морда, — отвечает Иван, — что вы, гады, Ясную Поляну сожгли».
       Мужчина пахнет железом и смертью. Женщина – оленьим молоком. Мужчина смотрит на мир через щель снайперского прицела. Женщина разглядывает рыбу даже под толщей воды.
       Мужчины убивают друга друга. Женщина выхаживает, шаманит, вытягивая их с того света. Она смешивает оленье молоко с кровью и выпаивает больного. Она бьет в бубен и превращается в собаку, и кричит, воет, скулит, и и крепко держит за мизинец смертельно раненного. И кусает. Чтобы душа окончательно не вырвалась из тела и не ушла в царство мертвых.
       В царстве мертвых красиво и торжественно. И белобрысый мальчик (нерожденный ребенок?) ведет Вейко в каменную бесконечность, очень напоминающую побережье Беломорья. Вот, оказывается, какое симпатичное веснушчатое лицо у смерти...
       У мужчины единственное украшение – жетон на груди: опознать в случае гибели. Женщина надевает расшитый камешками платок, чтобы нравиться.
       Мужчина стонет от ран. Женщина — от любви. Концентрация чувств невероятная. Они изголодались. Четыре года не видели мира. Двое мужчин. И одна женщина. Этот заброшенный хутор, требующий неустанного, непосильного для женских рук труда, — и есть территория мира. И у ставших хоть на короткое время его жителями мужчин постепенно выветривается из души зараза агрессии.
       В финале искалеченные войной мужчины в сшитых женщиной теплых меховых одеждах, согретые ее телом, накормленные, окрыленные, с залеченными сердцами и ранами уходят в свои края. Саамская женщина остается на берегу хранить род. Рядом с ней — два белобрысых сына: Вейко и Иван. Они похожи на отцов и друг на друга. Они — жизнь.
       
       P. S. Первоначально фильм назывался «Кукушка, вскормившая птенцов».
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera