Сюжеты

ПОСЛЕДНИЙ ГЕРОЙ

Этот материал вышел в № 52 от 22 Июля 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

В ночь на седьмое мая 2001 года, как сообщила пресса, в Екатеринбурге ушел из жизни двадцатисемилетний поэт Борис Рыжий. Из трагедии не извлечь урока. Все, что можно сказать в поучение, было сказано впустую. И что «мы должны быть нежны к...


       
       В ночь на седьмое мая 2001 года, как сообщила пресса, в Екатеринбурге ушел из жизни двадцатисемилетний поэт Борис Рыжий.
       Из трагедии не извлечь урока. Все, что можно сказать в поучение, было сказано впустую. И что «мы должны быть нежны к своим поэтам», и что единственная реальная группа, объединяющая творческих личностей, может быть названа «группой риска». На его лбу не было написано «поэт», а даже если написано, что это меняет? Как будто не посылал А. С. Кушнер своего осторожно-нежного предупреждения о том, что его лирический герой опасно близок автору, как у Блока, как у Лермонтова. Даже если все догадались, с кем имеют дело, что с того?
       У романтика между жизнью и творчеством нет зазора, за каждую строку он платит по-честному. Времена симулякров и суррогатов не для них, души рвутся прочь из тела.
       После его похорон в дом привели детей: сына и племянниц, которые выглядели средневековыми венецианцами с тонкими лицами, пепельными волосами и грустными глазами. Лишь его семилетний сын радовался, потому что все любили его, гладили по голове, тискали и обнимали. Поперек его шеи шел черный узор из арабесок, а Борина сестра сказала: «Посмотри, какая у Темочки красивая татуировка!». Только ребенок мог изобрести такой профанный способ защиты от смерти. Взрослому до такого не додуматься, разве что написать книгу «Писатель и самоубийство».
       Рыжий был из тех, кто задирал курсантов танкового училища и вытаскивал из сугроба старуху-синявку, препровождая до подъезда. За даунов, сирых, обиженных, спившихся, отсидевших у него болело сердце. А у кого оно должно за них болеть? Не у Пенсионного же фонда. У поэта. Так сложилась русская поэтическая традиция, хотя служить ей больно, страшно и требует доблести. Классический ряд делает человека уязвимым под ношей взятых обязательств.
       Рыжий съездил на Вторчермет за другом юности Серегой Лузиным, чтоб отправить его на лечение в фонд «Город без наркотиков». Вторчермет, где они выросли, — это не добротный пролетарский район типа Уралмаша, отстроенного немцами, а убогая окраина керамического завода, где подъезды усыпаны шприцами, а в 1974 году случился выброс бакоружия, именуемого «сибирской язвой», с семьюдесятью летальными исходами. Беспомощность и кротость на лицах людей там почти, как у нестеровских святых, но они темны, беспросветны и взывают о помощи. Они пережили болезнь, от которой близкие, в основном мужчины, умирали за двадцать часов под растерянными взглядами врачей.
       Рыжий всех звал на убитый «Вторчик» в гости к Сереге Лузину или потолковать со спившимся заводским мастером. Он хотел, чтобы их любили, хотел поделиться сокровищем, пристроить подопечных. Упрекал: «Ты их видела, знаешь, почему не пишешь?».
       Неужели «трагический тенор» и его скоротечная смерть суть национальный архетип? Стихи, песни, картины как единственный способ утолить жажду и сохранить честь, а если не получилось сохранить, уйти. «Вторчику» все сопротивлялись, потому что подопечные были Борины. Он жалел и любил их, мы — его за то, что он это мог.
       Художники и поэты этого склада, на мой взгляд, — последние герои, но по телевидению в одноименной программе показывают остров, где технично и продуманно преодолевают препятствия голливудские девушки. Хорошо, если бы последние герои выглядели, как на экране, и все происходило под приглядом обаятельного «брата» с замечательной фамилией Бодров. Сожалею, что это виртуалка. В реальности последние герои садятся за стол и выводят последние строчки: «Я всех вас люблю. Без дураков».
       
       Борис РЫЖИЙ
       
       * * *
       Погадай мне, цыганка, на медный грош,
       растолкуй, отчего умру.
       Отвечает цыганка, мол, ты умрешь,
       не живут такие в миру.
       
       Станет сын чужим и чужой жена,
       отвернутся друзья-враги.
       Что убьет тебя, молодой? Вина.
       Но вину свою береги.
       
       Перед кем вина? Перед тем, что жив.
       И смеется, глядя в глаза.
       И звучит с базара блатной мотив,
       проясняются небеса.
       
       * * *
       Снег за окном торжественный
       и гладкий,
       пушистый, тихий.
       Поужинав, на лестничной площадке
       курили психи.
       
       Стояли и на корточках сидели
       без разговора.
       Там, за окном, росли большие ели —
       деревья бора.
       
       План бегства из больницы при пожаре
       и все такое.
       …Но мы уже летим в стеклянном шаре.
       Прощай, земное!
       
       Всем все равно куда, а мне — подавно,
       куда угодно.
       Наследственность плюс родовая
       травма —
       душа свободна.
       
       Так плавно, так спокойно по орбите
       плывет больница.
       Любимые, вы только посмотрите
       на наши лица!
       
       * * *
       Отмотай-ка жизнь мою назад
       и еще назад:
       вот иду я пьяный через сад,
       осень, листопад.
       
       Вот иду я: девушка с веслом
       слева, а с ядром —
       справа, время встало и стоит,
       а листва летит.
       
       Все аттракционы на замке,
       никого вокруг,
       только слышен где-то вдалеке
       репродуктор-друг.
       
       Что поет он, черт его поймет,
       что и пел всегда:
       что любовь пройдет, и жизнь пройдет,
       пролетят года.
       
       Я сюда глубоким стариком
       некогда вернусь,
       погляжу на небо, а потом
       по листве пройдусь.
       
       Что любовь пройдет, и жизнь пройдет,
       вяло подпою,
       ни о ком не вспомню, старый черт,
       бездны на краю.
       
       * * *
       В Свердловске живущий,
       но русскоязычный поэт,
       четвертый день пьющий,
       сидит и глядит на рассвет.
       
       Промышленной зоны
       красивый и первый певец
       сидит на газоне,
       традиции новой отец.
       
       Он курит неспешно,
       он не говорит ничего
       (прижались к коленям его
       печально и нежно
       
       козленок с барашком),
       и слез его очи полны.
       Венок из ромашек,
       спортивные, в общем, штаны,
       
       кроссовки и майка —
       короче, одет без затей,
       чтоб было не жалко
       отдать эти вещи в музей.
       
       Следит за погрузкой
       песка на раздолбанный «ЗИЛ» —
       приемный, но любящий сын
       поэзии русской.
       2000 г.
       * * *
       Сколько можно, старик, умиляться
       острожной
       балалаечной нотой с железнодорожной?
       Нагловатая трусость в глазах
       татарвы,
       многократно все это еще мне
       приснится.
       Колокольчики чая, лицо проводницы,
       недоверчивое к обращенью на «Вы».
       
       
       Прячет туфли под полку седой
       подполковник
       да супруге подмигивает —
       «уголовник! —
       для чего выпускают их из конуры?»
       Не дослушаю шепота, выползу
       в тамбур.
       На леса и поля надвигается траур.
       Серебром в небесах расцветают миры.
       
       
       Сколько жизней пропало с Москвы
       до Урала.
       Не успею заметить в грязи самосвала,
       залюбуюсь красавицей у фонаря
       полустанка. Вдали полыхнут
       леспромхозы.
       И подступят к гортани банальные
       слезы,
       в утешение новую рифму дарю.
       
       
       Это осень и слякоть. И хочется
       плакать,
       но уже без желания в теплую мякоть
       одеяла уткнуться, без стукнуться лбом.
       А идти и идти никуда ниоткуда,
       Ожидая то смеха, то гнева, то чуда.
       Ну, а как? Ты не мальчик! Да я не о том:
       
       
       спит штабной подполковник на новой
       шинели.
       Прихватить, что ли, туфли его в самом
       деле?
       Да в ларек за «поллитру» толкнуть.
       Да пойти
       и пойти по дороге своей темно-синей
       под звездами серебряными, по России,
       документ о прописке сжимая в горсти.
       
       1998 г.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera