Сюжеты

ГЕЛЛА

Этот материал вышел в № 53 от 25 Июля 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

ГЕЛЛА Глава из романа «Сведенборг» Гелла превратилась в красивую тринадцатилетнюю девушку, и даже взрослые поселковые мужики заглядывались теперь на нее. Она перестала заплетаться в банты, отрезала косы, стала носить короткую юбку и капрон...


ГЕЛЛА
Глава из романа «Сведенборг»
       

  
       Гелла превратилась в красивую тринадцатилетнюю девушку, и даже взрослые поселковые мужики заглядывались теперь на нее. Она перестала заплетаться в банты, отрезала косы, стала носить короткую юбку и капрон со швом. На меня она уже перестала обращать внимание. Ходила по поселку в своей короткой юбчонке, перешитой из шерстяной зеленой шотландки материного платья, с пухлыми, напитанными свеклой, нервными губами, легко неся свою рослую грудь. Собравшись с поселковыми девчонками в стаю, они ходили вечером по поселку, обмахиваясь от комаров цветущими черемухами, или шли в теплый летний вечер к реке.
       Лагерь выходил дальней своей стороной прямо к лодочной станции, и они, качаясь на привязанных шлюпках, пели песни и пересмеивались с вертухаями на вышках. Иногда они забирались к ним на верхотуру и тискались там с солдатами до утра. Ходили по периметру лагерной стены, обнявшись парочками, вихляя задами, сводя с ума выстроившихся на крыше котельной зэков. Больше ходить нашим девочкам было некуда, и поклонников у них недоставало.
       Даже взрослые женщины украдкой ловили жадные взгляды мужчин из-за проволоки. Зэки, взобравшись гурьбой на котельную тихим вечером, жадно следили за молодыми женщинами глазами, что-то кричали им из-за забора, звали к себе, но те будто не замечали и гордо шествовали мимо, обмахиваясь по ногам черемухами, повиливая бедрами. Выстроившись в ряд на самом коньке крыши, заключенные что-то кричали хором и манили жестами, но девчонки словно не обращали на них внимания и шли дальше. Это повторялось каждый летний вечер, пока заключенных не сгоняли. Предводительствовала у девчонок Гелла.
       В то лето мать Геллы лежала в больнице с какой-то женской болезнью, и Гелла была дома за хозяйку. Стирала и готовила, ходила за водой, мыла, когда приходила ее очередь, в бараке полы, оттирая до желтизны грязные барачные полы железной теркой. Каждый день ходила в лагерь к отцу, носила ему приготовленный ею обед, у него открылась язва, и лагерную баланду он есть уже не мог.
       Нагрузившись алюминиевыми судками и нарядившись, как на танцы, в капрон и блузку, она отправлялась на проходную, и ее сразу же пропускали. Гелла была всеобщая любимица, и отец ее был большой в лагере начальник. Они обедали в комнате свиданий или прямо на КПП. Отец быстро, давясь непрожеванными кусками, ел, отчитывая ее за взрослое поведение, хлебал холодный свекольник, давил ложкой пшенные котлеты и запивал их жимолостным чаем из термоса, а Гелла ждала его где-нибудь неподалеку, играя с офицерами в железный бильярд или изучая веселую зазаборную жизнь. Она стояла на крыльце внутренней зоны, читала смешные зэковские лозунги о перевыполнении плана и чистой совести и передавала потом увиденное нам.
       Однажды она пришла, когда отца еще на проходной не было, но ее, как всегда, пропустили, и она углубилась в зону, выйдя из КПП. Под горку забрела в промзону, и ее заманили там в мебельный цех зэки, забаррикадировались с ней в шлакоблочной подсобке аккумуляторной и насиловали ее целые сутки не переставая. Они гоняли ее по кругу всей бригадой, пока отряд вооруженных охранников и обезумевший отец не вырвали трактором стену сарая и не ворвались в аккумуляторную.
       Зэки продолжали насиловать ее даже тогда, когда охрана вбежала в подсобку, сбившись вокруг жертвы плотной сцепкой. Бедная Гелла лежала растерзанная, как плевок, на совковой лопате, и седой меднозубый зэк качал ногою рукоять, мурлыкая что-то жестокое, какую-то блатную песню. Обезумевший отец Геллы расстрелял насильников из автомата, отобранного у охранника, а затем пропорол очередью себя, упершись прикладом в стенку.
       Гелла была совершенно седая. Две пепельные, по-взрослому убранные косы (она снова отпустила волосы) и грязная тряпка на лице, ее скомканная юбка из шотландки. Ее отходили через месяц, мать сутками сидела с ней, но Гелла стала тихопомешанной и даже мать не узнавала. Когда встала, бродила вдоль лагерной стены, над которой уже не было заключенных, и с тоской смотрела за проволоку, в небо. Собаки, бегавшие вдоль стены, стихали. Седая заслуженная овчарка, щерившая зубы на каждого, даже на своих проводников, печально смотрела на нее, словно прося прощения.
       «У нас теперь на поселке своя дурочка!» — гордо говорили люди, но не обижали ее. Так же она любила наряжаться в капрон и мазала свеклой губы, так же сияла ее бессмысленная улыбка, но Гелла не говорила теперь ни слова. Только одно слово запомнилось ей от прежней жизни. Из нашей прошлой жизни с Геллой, из нашего чтения Гоголя. Она тихо слонялась по поселку с соседской козой, украсив ее рога венком из одуванчиков, или без слов напевала чакону, приплясывая и прищелкивая пальцами, словно костяшками кастаньет. И козленок подтанцовывал ей, мотая головой. Увидев что-нибудь прямое и твердое — трубу, бревно, прямое немецкое коромысло, висевшее на стене сарая, Гелла закрывала лицо руками и вскрикивала: «Нос!», «Нос!», «Нос!» или кокетливо ужималась, как прежде, поправляя чулочный шов, глядясь в зеркальце, хохоча и показывая воображаемому носу язык. Водокачка: «Нос!», лагерная вышка: «Нос!», жестяная труба лагерной котельной, саднящая сажей: «Нос!». Поселковая мелюзга бросала в нее камнями и дразнила проституткой.
       Она бродила по поселку с козой, как тень, целое лето, разговаривала с нею, как с человеком, привязывала ей на шею бантики и все вокруг называла носами. Даже меня однажды назвала носом, когда увидела нас вместе с Галькой. Но меня она больше не узнавала.
       Я вдруг понял, что давно люблю ее, и она, наверное, меня любила тоже. Никого я потом так больше не любил, как Геллу, даже взрослым. Она была очень добрая и первым научила меня читать в нашем бараке.
       Я вспомнил, как года два назад, осенью, когда мы играли в деньги у овощника, а потом стали взбираться на крутую скользкую крышу хранилища наперегонки, втыкая в дощатую крышу овощника скобы, я сильно поранился, пробив ступню скобой насквозь, но все-таки оказался на коньке овощника первым. Победителю доставалась Галька-Кирпичница, вечно водившаяся с пацанами, которая шла с ним в собачью конуру, стоявшую неподалеку под стеной лагеря, и отдавалась там победителю. На день овчарок уводили в зону, и эти собачьи будки были наши.
       В тот день с нами также была Гелла, дочь Руфи, играла с нами в деньги и лазала на овощник, но словно не замечала моей победы. Но когда мы с Галькой пошли в собачью будку (я, прихрамывая, держался за ее шею), Гелла, игравшая с друзьями в дорожку, внезапно побледнела, как полотно, и крикнула, ударив Гальку кулаком по спине: «А ну-ка гони отсюда, Кирпичница! Не будешь е… с нашими пацанами!». И пошла со мной в будку сама, оттолкнув Гальку. Она перевязала меня, оторвав полосу от подола розового платья, нежно откинула меня на спину, сдернула и положила под мою голову трусики и, сжав меня своими горячими бедрами, качнулась, зажмурив глаза. «Держись, Ковальчонок! — шепнула она нежно. — Я унесу тебя в страну Гоголя».
       С тех пор я из этой страны не уезжал.
       Осенью она утопилась в уборной. Желтые хлопья хлорки таяли на сыром полу, как снег, выедали глаза. Я узнал в расползшихся блинах хлорки следы ее сандалий и заплакал, наверное, потому, что хлорка ела глаза.
       «Все-таки они отомстили нам, эти зэки, — сказала Руфь Карповна, когда хоронили Геллу. — Я говорила Гордею, чтобы он был к ним подобрее». Гордеем звали жестокого отца Геллы, который когда-то загнал в болото беглых заключенных и расстрелял их там из пистолета. Да и в лагере он не спускал им, часто лишал переписки и закатывал в шизо.
       Той же осенью Руфь уехала, раздав все свои пожитки, дрова, книги. Книги она вынесла на крыльцо, и их понемногу разобрали. Только Гоголя там не оказалось.
       Я обнаружил его через несколько лет, помогая на складе вторсырья, где нам разрешалось к концу дня порыться в кучах хлама и унести что-нибудь с собой. Мы уже были взрослыми детьми. Его нашла и молча кивнула на него головой Галька. Я сразу узнал эту старинную книгу в куче других книг, по которой меня учила когда-то читать Гелла; она лежала среди старых газетных подшивок и журналов, отсыревшая, с сорванной серебряной крышкой, но все та же, полная жизни, с непобедимым запахом детства и волшебства старинных букв. Как она сюда попала, я не знал. Ведь говорили, что ее положили с Геллой. Я чувствовал, что в моей жизни начала сбываться какая-то тайна. И тайна эта была Гоголь.
       Меня охватил озноб в смраде сарая. Как она попала сюда из гроба Геллы? Может, это была другая книга? Я унес ее домой и положил на дно нашего сундука. Потом я о ней забыл, стал взрослым. Руфь уехала. Собирая чемодан, она сказала: «Будьте вы все прокляты и ваш опорный край державы тоже. Проклинаю себя, что не осталась в блокадном Ленинграде. Даже фашисты милосердней».
       Через много лет я открыл книгу и прочитал карандашную надпись, сделанную рукой Геллы на внутреннем переплете тома: «В одиннадцативратном граде девять обычных и по одному в пупке и соединении сагиттальных костей, откуда улетает Атман. Но в Бога женщина все равно не поверит, потому что между ними посредник, которого у них нет, но которого они боготворят, как Бога. Он для них словно заменитель божественного».
       Я прочитал это как завещание Геллы. Значит, это была ее книга! Кто-то сдал ее в утиль, содрав серебро...
       
       Об авторе: Александр Иванченко родился в 1945 году на Урале. В брежневские времена преследовался за инакомыслие. Проза Иванченко публиковалась многими журналами, выходила отдельными книгами в Москве, Свердловске, Германии, США… Он — финалист первого русского Букера и лауреат Антибукера-99. Живет в Москве. Его новый роман насыщен аллюзиями и «антицитатами» из классической русской литературы, даже спорами с ней. Но при этом проза Иванченко не страдает грехом «литературщины». Все, о чем он пишет, метко увидено им и прочувствовано или попросту пережито. Наверное, отмечая кризис современной прозы, стоит замечать и достижения некоторых — пусть не самых скандальных и модных — современных писателей.
       Отдел культуры
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera