Сюжеты

ОН ХОТЕЛ БЫТЬ, КАК ВСЕ. НО У НЕГО НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ

Этот материал вышел в № 54 от 29 Июля 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

10 лет без Олега ГРИГОРЬЕВА, но с его витамином роста Его рифмы с остроумием народной частушки отщелкивали и припечатывали, обнажая абсурдность нелепых правил и законов сложившегося человеческого общежития. Поэтому Григорьева не издавали....


10 лет без Олега ГРИГОРЬЕВА, но с его витамином роста
       
       Его рифмы с остроумием народной частушки отщелкивали и припечатывали, обнажая абсурдность нелепых правил и законов сложившегося человеческого общежития. Поэтому Григорьева не издавали.
       Детская литература, служившая спасительной гаванью для поэтов и писателей (конечно, в этой гавани спаслись немногие), помогла состояться в какой-то мере их творческим судьбам. Так, при жизни поэта были изданы единственные его три книжки стихов в издательстве «Детская литература». Две — первая и последняя — в ленинградском Детгизе, вторая — в московском. В некоторых статьях о Григорьеве подмечено, что дети в его стихах — это «окарикатуренные взрослые. А взрослые — это остановившиеся в своем развитии дети». Но это не литературный прием.
       Сегодня, издавая поэта, можно более четко разграничить его «детские» и «взрослые» стихи. Но как бы ни приноравливали Григорьева, невольно искажая, чтобы издать, это не помешало читателю увидеть и полюбить его талант. Сама принадлежность к Детгизу порой не допускала подозрений цензоров. У редактора оставалась возможность доказать, что написанное надо понимать буквально. Скрытый смысл — нелепое подозрение. Например, можно было доказать, что народная сказка про «Тридесятое царство» — это не про заграницу.
       Уже потом, в начале восьмидесятых, когда в высших инстанциях дрались за кресла и портфели, неугодных убирали «за низкопробную детскую литературу», пересматривая простые добрые и веселые детские книжки, выискивая в них крамолу, антисоветчину и прочие грехи. Тогда в качестве примера и прогремело стихотворение Олега Григорьева:
       Спросила птица в клетке:
       — Ну как тебе на ветке?
       —Так же как и в клетке,
       Только прутья редки.
       Тогда книга Григорьева «Витамин роста», выпущенная в московском Детгизе, была объявлена вне закона. Это перекрыло поэту «кислород». Ему отказали в приеме в Союз писателей и на годы закрыли путь в литературу. Гневные постановления Госкомиздата зачитывались в издательствах. И «документы прорабатывались». Издательства не принимали его заявки.
       Олег Григорьев успел застать перестройку. В начале 90-х стало возможно издавать все. И все, что было у поэта не роздано по рукам, не растащено «поклонниками», что сохранилось у родственников, — все издали. Его подняли на щит митьки, написав его имя на своих знаменах, и собрали с этой акции необходимые дивиденды. Для этого они надели на поэта маску митька. Девяностые годы начались для Олега Григорьева с шумных изъявлений в любви. Поэт радовался любому доброму слову. Столько внимания! За столько лет непризнания, неиздания… Пережит «сумасшедший дом» на Пряжке, «Кресты» — за два с половиной года до смерти. Теперь ему предлагали подписать договор!
       …Однажды в Детгизе на одном из лестничных переходов — мы возвращались от машинисток — он вдруг остановился, посмотрел на отпечатанную страницу, проверяя работу, вслух прочел первое, что бросилось в глаза:
       …Марадону валят с ног,
       Он кривляется, контужен:
       Чем талантливей игрок,
       Тем ему, понятно, хуже…
       Потом потряс полой пиджака, засунув руку в пустой карман. Ему, наверное, послышался звон монет, как слышал он не сказавшего ни слова говорящего ворона, как слышал грохот утюга, нарисованного на бумаге, выброшенной в корзину, и сказал: «Куда девать деньги, поэма такая длинная, а строчка стоит рубль двадцать. Эти четыре строчки — уже четыре рубля восемьдесят копеек!». Потом направился к выходу, читая строку за строкой и добавляя к каждой рифме: «Рубль двадцать, рубль двадцать…» (Кстати сказать, платили ему отнюдь не по высшей ставке.)
       …До издания поэмы «Футбол» оставалось еще много лет. Ее издали после его смерти, в 1997 году.
       
       В нынешнем году исполнилось десять лет со дня смерти поэта. Десять лет — это уже достаточное расстояние, с которого можно кое-что рассмотреть. Почему так важно осмыслить основные вехи в творческом пути мастера? В издаваемом за это десятилетие потоке стихов поэта, гигантском водопаде всех строчек, которые имелись в наличии издателей, во времена, когда «разрешено все, что не запрещено», трудно понять, что главное. Что выношено и осмыслено, а что «этюды» и «упражнения» для того, чтобы «размять руки», попробовать на слух и «на зуб» рифму, что мастерская поэта, из которой еще выйдет после огранки и обработки шедевр, а что уже готово.
       Издатели двадцать первого века, вероятно, выпустят в свет собрание сочинений Олега Григорьева и тщательно отберут ограненные кристаллы и как варианты, как материал черновиков, поместят в приложениях, сносках и комментариях стихи «из мастерской».
       И тогда, может быть, проступит Олег Григорьев истинный, не искаженный разными личинами, которые стали прирастать к его лицу. Очень важно просто понять и отобрать созданное им.
       Книга стихов Олега Григорьева с рисунками поэта, изданная Львом Захаровым («Нотабене») в 1993 году, дает верный ключ к пониманию творчества Григорьева. Кажущаяся нарочитой бедность художественных средств становится понятной, если сопоставить стихи с изобразительным творчеством Григорьева, его графикой, его карандашными набросками. Это в основном натюрморты.
       Темы для них он берет в буквальном смысле под ногами. Проржавевшие баки, истлевшие сумки, сношенный башмак, разбитый кувшин, скомканное, как бумага, ведро. И главное в каждой работе — поразительный свет. И тень. Их ритм, их игра, их «взаимоотношение» и градус света и тьмы. Свет и тьма. Этот главный вопрос бытия он решал, рассматривая то, что было в поле его зрения. В том поле, куда его оттеснили «холодные зрачки», следившие за ним в камере и на воле, где «прутья были пореже». Вещи, окружающие поэта, были по сути отбросами, утилем. Их он, художник, преображал в шедевры. Изо всей ужасающей нищеты, к которой был приговорен поэт, он высекал рифмы.
       Анна Ахматова сказала: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи...» Творчество Григорьева — это материализовавшаяся метафора Ахматовой. В своем полном крахе быта он был оттеснен в такую зону, где уже плодородной почвы не было, и он рисовал пером художника и «стилом» поэта то, что ему оставалось — этот самый сор.
       Для поэтического «натюрморта» Григорьеву мог послужить стеклянный стакан или бутылка молока, например. Вот повод для стихотворения о пространстве и времени — бутылка молока, перевернутая горлышком вниз: «Видно, время для молока истекло и настало время для простокваши». И безделица, и игра словом, и неожиданность.
       
       Олег Григорьев был фантастически добрым человеком. Его открытая душа была с доверием обращена к людям. Так, по-доброму и доверчиво, смотрит на мир ребенок. Он отдавал ближнему последнее. Его дом был всегда открыт миру, друзьям, бездомным, голодным.
       Но в его незапертые двери входила милиция. Он защищал от непрошеного вторжения участкового своих друзей и «получил статью» за нападение на власть. Он делил свое жилье с теми, с кем делил жизнь, но они же его и выживали из собственного дома. Он никогда никого не подозревал, такое чувство просто не могло зародиться в его душе, так он был добр изначально и навсегда. Коварство, подчас получаемое им в ответ на доброту, не отучало его помогать и отдавать последнее.
       
       «Стремился я к людям
       навстречу,
       Вижу — бегут они стадом.
       И вот эта теплая встреча
       Для меня обернулась адом», —
       скажет он в горькую минуту. Но от этого «ада» он никогда не отречется. «Я без России не могу», — признается он после выхода из «Крестов», обсуждая возможность отъезда за границу.
       Тогда он уже был очень тяжело болен. Через два года его настигнет смерть (язвенное кровотечение). Он будет отпет в Спасо-Преображенской церкви, что на Конюшенной площади, где отпевали Пушкина 155 лет назад, и похоронен на Волковом кладбище, на погосте храма во имя Иова Многострадального. Мы знаем, что ничего нет случайного в этом мире. Это действительно его место упокоения — у Иова Многострадального.
       Может быть, чтобы найти в себе силы видеть этот мир, жить в нем и рассказывать о нем, не закрывая глаза и не затыкая уши, он сам надевал на себя «маску». Это маска простеца или хама, «шарика» или опустившегося и потерявшего себя, свое человеческое лицо героя «дна». Это не только литературный прием, позволяющий спрятаться за ироническую усмешку, говоря от первого лица. Это — способ скрыть боль. Так делали Зощенко и Высоцкий.
       Он берет на себя, надевает «чужую одежду», вживается в чужую «шкуру», будто избывая для мира чудовищное искажение человека.
       Приставили наган. Спросили:
       «Кто ты?»
       У меня душа ушла в боты.
       Отвечаю: «Прессовщик
       второго разряда».
       Разрядили в меня два заряда.
       
       Лежу в больнице, смеюсь
       и плачу —
       Ловко, однако, я их одурачил.
       Я же прессовщик шестого
       разряда —
       Получил бы еще четыре заряда.
       
       А вот признание другой «маски»:
       Убитую у сквера
       Припомнить не берусь я:
       По наколкам Вера,
       А по шрамам Дуся…
       
       В начале девяностых, когда все мы жили особенно трудно, по карточкам, он по конфетке, по яблочку собирал подаренные и купленные на редко водившиеся у него деньги гостинцы для дочери, чтобы отнести ей в детский дом.
       
       Его посадили на Пряжку, незаконно, по грязному сговору, поправ все человеческие права. Там, в психиатрической больнице, был такой случай. Больной, совершенно невменяемый человек, его сосед по трудотерапии, никак не мог склеить коробочку. Олег с ласковой укоризной пенял ему: «ведь это так просто, и дадут поощрение — кружку «кампота» — и клеил за него. Он совершенно по-детски простодушно радовался своему превосходству в деле клеяния коробочек. (Ему самому за перевыполнение плана давали сигарету.)
       Удалось вытребовать свидание с «пациентом». Мы размахивали нашими удостоверениями «прессы», это казалось персоналу тогда опасным. Олег приоделся к нашей встрече. Поверх полосатой пижамы, в которую его облачили, он накинул белое полотенце, как кашне, которое когда-то было модно.
       Это очень белое полотенце страшно оттеняло желтизну его лица. (Он работал тогда на «Скороходе», на каблучковом автомате, на конвейере, с ацетоном.) Это отравляюще действовало на его уже и без того больную печень. С этого конвейера его и взял наряд милиции и доставил в психиатрическую больницу. Уже потом, в Детгизе, он рассказывал, шутливо стуча себя в грудь: «Они оторвали меня от моего любимого каблучкового автомата!». И как это умеют делать дети, он удивительно изобретательно шумел, скрипел и посвистывал, как этот каблучковый автомат, ритм работы машины он отмечал рифмой.
       — Ради Бога, — сказал нам Олег в больнице, когда мы прорвались к нему, — сделайте что-нибудь скорее. Один день здесь стоит десяти лет жизни.
       — Ты будешь свободен через три дня. Что тебе нужно?
       — Только карандаш, огрызок. Ручку отнимут. Бумагу уже спрятал под матрас. Огрызок незаметен. Не найдут.
       Назавтра мы пришли вопреки расписанию посещений. Принесли передачу и клеили коробочки, зарабатывая Олегу на сигареты.
       …Он пригрел бездомную шпану, в холодную зиму пожалев ребят, сбежавших из детского дома. Оберегая их от слежки и милиции, ходил для них в магазин за продуктами — у шпаны не было денег. Они же потом чуть не убили его. От этого страшного эпизода остался шрам во всю щеку от бритвы. Но это не обозлило его, он рассказывал о детдомовцах с состраданием и болью за них.
       …Один художник, к которому однажды зашел Олег, пожаловался на внезапно напавшую болезнь — рука стала покрываться экземой, стало трудно рисовать, и как излечиться? «Дай-ка руку, — попросил Олег, посмотрел на струпья, взял в свои руки, поцеловал и сказал: — вот увидишь, все пройдет». Рука стала заживать, и с тех пор болезнь не возвращалась.
       …Он очень глубоко переживал смерть стрижа, которого ему дали рабочие. Они копали что-то на улице Воинова, подобрали раненую птицу, стриж разбился о провода или столбы. Отдали Олегу. Он как раз шел в Детгиз. Олег очень хотел его выходить, обращался к специалистам, но птицу спасти не удалось. Об этом были написаны стихи:
       Хоть у плохого, но поэта
       В руках уснула птица эта.
       Нельзя на землю нам
       спускаться,
       На землю сел и не подняться.
       Олег Григорьев, как бы ни толкала его жизнь упасть на самое дно и никогда больше не подняться, поднимался снова. Не теряя дара слова и доброты. Так случалось, что после каждой книги, после каждой из трех детских книг, вышедших при его жизни (1970, 1981, 1987 гг.), он мог, сорвавшись на землю, никогда больше не вернуться к творчеству. Но всякий раз «на землю не садился», вставал. «Стриж на землю не садится, не земная это птица».
       …Парадокс жизни: он скрывался на улице Каляева рядом с Большим домом (КГБ), в пустом здании, подготовленном к ремонту и населенном бездомными. В эти месяцы он приходил в Детгиз и прежде всегда сообщал, что вроде «хвоста нет».
       
       …На судебном процессе, прослушав пылкие ходатайства творческих союзов, требовавших освобождения поэта (эти ходатайства были организованы друзьями, творческие союзы не знали о процессе), прослушав аргументированное и искреннее выступление общественного защитника Александра Крестинского, Олег попросил разрешения у суда сделать заявление. Он сказал: «Я прошу рассматривать мое дело и судить меня не как поэта, а как простого рабочего, каким я и был всю жизнь».
       Несмотря на то, что Григорьева все время трудоустраивали и обвиняли в тунеядстве (в Союз писателей его не принимали), он все время где-то работал. Почтальоном, разнорабочим в доке на Охте, прессовщиком на заводе Калинина, на фабрике на 7-й линии Васильевского острова, на стройке, вахтером строительного треста на Октябрьской железной дороге, на конвейере на «Скороходе». И все время писал стихи, что было для него — как дышать, как слушать русскую речь.
       В этом заявлении поэта на суде — естественное его побуждение не отделить себя от нас: он такой же, он разделяет с нами со всеми нашу судьбу, в которой «в клетке» может оказаться любой, это дело случая.
       Конечно, он не мог не чувствовать своей избранности. В этом заявлении, может быть, и полемика с Бродским, судимым за тунеядство в 1964 году и заявившим на суде, что его специальность — «поэт, поэт-переводчик».
       Во всяком случае, на суде Олег Григорьев вел себя не как простой рабочий. Он был абсолютно свободен и абсолютно спокоен. Будто и не было того колоссального глубоководного давления, которое годами, десятилетиями приучало нас верить в непоколебимую правоту власти. Он был доброжелателен к суду и полон чувства собственного достоинства. Но если продолжить это невольное сравнение двух процессов... Безусловно, это две разные эпохи, разная степень этого глубоководного давления — в середине шестидесятых и середине восьмидесятых. Он же все время себя сравнивал с собратьями по перу, и соревновался с ними, и полемизировал… Бродский на вопрос судьи о том, где он учился на поэта, ответил, что это дается не образованием: «Это от Бога». Григорьев, если бы он умел говорить красиво, как тургеневский Аркадий, друг Базарова, мог бы сказать, что это, скорее всего, от юродивого.
       
       …Его последние стихи были отобраны и выверены. Свою избранность он, конечно, чувствовал. И понимал, какой тяжелый крест ему выпало нести:
       Крест свой один не сдержал бы я,
       Нести помогают пинками
       друзья,
       А ходить же по во€дам
       и небесам,
       И то и другое — умею я сам.
       
       Он пережил «Кресты». Это стало материализованным воплощением, жуткой метафорой, символизирующей его жизнь и творчество.
       Именно там он сказал высокие слова, вспомнив Чехова: «Подвижники, как солнце, это самый поэтический и жизнерадостный элемент общества, они возбуждают, утешают и облагораживают». Именно там, заполняя почеркушками тетрадку, чтобы скоротать в камере тюремное время, на обложке нарисовал яблоко в разрезе — чистое, с косточками и то, которое «червь выел», а на последней странице он оставил рисунок звонницы, с несколькими колоколами, сквозь которую видится купол церкви с крестом. С его умением слышать и слушать он, конечно, слышал голос колокола…
       
       
       Олег ГРИГОРЬЕВ
       ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО
       
       НА ОХОТЕ
       Поставили на номер молчуном;
       Стою под елью в чаще и молчу.
       Прошла семья оленей табуном.
       От восхищения я как закричу!..
       
       Удрали звери из охотничьей
       ловушки,
       Охотники со злобой выпили
       по кружке.
       
       Поставили меня под ель
       «кричалой».
       Присел на пень, сижу с ружьем
       к плечу.
       Идет, ломая сучья, лось усталый.
       Мне надо бы кричать,
       а я молчу.
       
       В глухую топь ушел он из засады,
       Охотники плевались от досады.
       
       * * *
       Меня в купе втолкнули,
       Стою, едва дыша.
       В окно мне протянули
       В пеленках малыша.
       
       Внезапно поезд тронулся
       Кричу я — чье дитя?
       Молчок, я чуть не тронулся.
       Толпа галдит, шутя.
       
       К груди прижал пакет,
       Тесней прильнул к окошку.
       Какая-то в платке
       В лицо швырнула трешку...
       Рукой махнула тихо…
       Наверное, бомжиха.
       
       * * *
       Жена подала мне яблоко
       Размером с большой кулак.
       Сломал пополам я яблоко,
       А в яблоке — жирный червяк.
       
       Одну половину выел,
       Другая чиста и цела.
       С червяком половину я выкинул,
       Другую жена взяла.
       
       И вдруг я отчетливо вспомнил —
       Это было когда-то со мной:
       И червь, и сад, и знойный полдень,
       И дерево, и яблоко, и я с женой.
       
       
       P.S. В 2003 году Петербургу исполнится 300 лет. А Олегу Григорьеву могло бы исполниться 60. Замечательный издатель Лев Захаров мечтал выпустить трехтомник поэта. Но планы издателя оборвала смерть. А рукопись — готова к печати. И ждет...
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera