Сюжеты

НА ВОЙНЕ НИКОМУ НЕЛЬЗЯ ДОВЕРЯТЬ

Этот материал вышел в № 56 от 05 Августа 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

После чеченского плена Владислав Черняев смотрит на жизнь через тот же объектив, но другими глазами Война стала обыденностью, военная журналистика — новым жанром. О войне писать сложно, потому что невозможно оставаться равнодушным. Но...


После чеченского плена Владислав Черняев смотрит на жизнь через тот же объектив, но другими глазами
       

   
       Война стала обыденностью, военная журналистика — новым жанром. О войне писать сложно, потому что невозможно оставаться равнодушным. Но можно ли рассказывать о ней объективно? Объективность — она от слова объектив. Оператор Влад Черняев не только видел настоящую войну в глазок видоискателя. Несколько лет назад вместе с другим корреспондентом программы «Взгляд» Ильясом Богатыревым они попробовали войну на вкус — два с половиной месяца просидели в чеченском плену.
       
       — Влад, ты долго был военным корреспондентом, оператором. А сам ты в армии служил?
       — Нет, и не хочу. Я и так провел в казармах больше, чем смог бы провести в армии. Постоянно мотаясь в ту же Чечню, я уже превысил лимит в несколько раз. К тому же я, что называется, пацификус натураликус. Я — пацифист. Сидя в плену, мы с Ильясом Богатыревым постоянно ссорились — он предлагал убить охранников и убежать, а я ему объяснял, что мы никуда не убежим, потому что нас охраняет все село, а убив охранников, мы мало чего добьемся. Сами жизнь вернуть не сможем и отнимать ее права не имеем.
       — Как ты считаешь, военные журналисты сильно отличаются от «обыкновенных»?
       — Конечно. Как я давно заметил, военными корреспондентами становятся либо совсем молодые неопытные журналисты, либо непрофессиональные журналисты, де-факто профнепригодные, которые не могут найти в обычной жизни темы для сюжетов. Либо это действительно военные, которые знают ситуацию изнутри.
       — А как ты попал в Чечню?
       — Когда в 1996 году начались события в Чечне, я был еще совсем мелким, и попасть на войну для меня было мечтой. Поэтому, когда меня спросили, хочу ли я поехать в Чечню, я, конечно, всеми руками и ногами был «за». Чечня была моя первая «серьезная» горячая точка. Первая чеченская кампания была довольно интересна с точки зрения журналистской работы тем, что к нам относились абсолютно адекватно. Мы жили у чеченцев, общались с боевиками, крутились в их среде. Мы больше боялись федералов, чем боевиков. Потому что федералы — это ребята-срочники, которые боятся всего на свете и на любой шорох открывают огонь. А боевики были размеренные ребята, которые защищают свой дом. Тогда мне казалось это правильным.
       — Многие, побывавшие в горячих точках, говорят, что то, что показывают в новостях по телевизору, сильно отличается от того, что там творится на самом деле. Почему так происходит?
       — Понимаешь, ты можешь быть на передовой, снять материал, послать в Москву, а там его могут интерпретировать иначе. Снимаешь одно, а в эфир выходит та же картинка, но совершенно с другим смыслом. Такое случалось много раз. Но я не готов кого-то обвинять и говорить, что это плохо. Я вообще прихожу к выводу, что подход, который был у наших СМИ в Чечне после 1997 года, был самым правильным — тогда собрались руководители всех телеканалов и договорились вообще не посылать журналистов в Чечню. И некоторое время там вообще никто не работал. Постоянная реклама войны играет негативную роль. Репортажи, которые показывают в новостях, часто вызывают недовольство у федералов и положительные отзывы у чеченцев. Это деморализует наши войска и поднимает дух боевиков.
       — Ты попал в плен совсем молодым. Это сильно повлияло на твое мироощущение?
       — Конечно. Не могло не повлиять. Если раньше моим главным стремлением была только карьера, то, попав в плен, я вдруг задумался о том, что у меня же нет ни семьи, ни детей, и если сейчас вот замочат, после меня, кроме памяти родителей, ничего не останется.
       — Тебе было страшно?
       — В момент захвата — да. Страшно было перед расстрелом — за два дня до того, как нас отпустили. Причем страх этот был не животный, который заставляет людей активно двигаться, что-то предпринимать, а абсолютно тупой, пассивный страх. А в плену не страшно, в плену скучно.
       — Я не ослышалась, ты говоришь, что в плену скучно?!
       — Ну да, там действительно жутко скучно. Момент захвата, момент освобождения — это адреналин, эмоции. А два с половиной месяца между этим — ничегонеделанье, абсолютная пустота. Первый месяц мы просидели в яме два на два метра, без света, нас постоянно заливало водой. Нам давали две свечи в день, батон хлеба на двоих и раз в день опускали ведро, чтобы мы, извините, справляли нужду. Ильяс плохо себя чувствовал, потому что у него была пробита голова и выбиты передние зубы. У меня только нос был переломан в четырех местах и несколько ссадин. Мы почти не разговаривали.
       Через месяц стало получше — нас перевели в дом, дали новую одежду, потому что старая сгнила. Я — человек общительный, подружился с охранниками. Упросил их приносить нам книги почитать. Они принесли еще и ручки с бумажками — Ильяс писал заметки, а я стихи сочинял, рисовал, ерундой маялся. На мой день рождения — в плену мне исполнилось 20 лет — охранники умудрились принести два кекса, бутылку шампанского и два косяка травы. Отмечали! Потом нас перехватила другая группировка и нас волындали по разным местам. Я мало что соображал тогда — у меня дико болел зуб. Потом нас передали третьей группировке. Они нас посадили в какой-то бетонный подвал, где мы и сидели до освобождения. Такое вот принудительное лечение от жизни. Это ситуация, о которой теперь надо говорить с юмором. Смотреть тебе в глаза и говорить, как мне было тяжело, я лично так не могу.
       — Говорят, что человек быстро привыкает к войне, а отвыкает очень долго. А ты?
       — Отвыкнуть вообще очень трудно. Война вызывает у человека, впервые попавшего в такие условия, состояние легкого аффекта. Остаются только самые примитивные и низменные инстинкты — выжить, поесть, поспать. Поскольку понижается планка собственных запросов, ты абсолютно счастлив, тебе легко и свободно. Поэтому возвращение в мирную жизнь кажется скучным, банальным, все люди кажутся неадекватными.
       — Ты бы поехал в Чечню еще раз?
       — Если пошлют — да. Но добровольно — вряд ли. Главная причина в том, что я перестал доверять людям, которые там живут. Когда нас, уже пленных, перехватила вторая группировка, я встретил несколько ребят, с которыми мы общались в первую чеченскую кампанию. Когда я сказал: «Ну я пошел», они ответили: «Нет, тогда мы были друзьями, а сейчас для нас ты — деньги». Если ты помнишь, нас с Ильясом выкупили за полтора миллиона долларов. Когда люди смотрят на тебя, как на товар, с ними лучше не общаться. Когда ты не можешь доверять человеку, который рядом, это психологически тяжело.
       — Ты побывал в плену, объехал почти полмира, видел то, что многие люди не увидят и за всю жизнь. Тебе жить не скучно?
       — Нет, я же не гоняюсь за впечатлениями, я их притягиваю. Летом, когда мне исполнилось десять лет, мы с дедом заблудились в лесу, блуждали три с половиной дня. Летом, когда исполнилось двадцать, я попал в плен. С ужасом думаю, что же будет, когда исполнится тридцать! А все остальное, что возможно, все было. Я тонул на пароходе, проваливался под лед, горел на пожаре, попадал в аварии… Пока обошлось. Я во всем нахожу какие-то свои положительные моменты. И этим счастлив.
       — А профессиональная мечта у тебя есть?
       — На данный момент я добился, чего хотел, — я оператор-постановщик и занимаюсь тем, что мне интересно. А глобальная мечта — хочу жить в Перу и снимать кино.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera