Сюжеты

ПОКОЛЕНИЕ БОТИНОК «DR. MARTENS»

Этот материал вышел в № 56 от 05 Августа 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Зимой здесь, наверное, совсем нечего делать. Сотни маленьких театров стоят под замком и покрываются паутиной. Тихие, сонные улицы с пустыми кафе, скрип водяных мельниц, размешивающих лениво текущую воду открытого канала, покрытого тиной....


       

  
       Зимой здесь, наверное, совсем нечего делать. Сотни маленьких театров стоят под замком и покрываются паутиной. Тихие, сонные улицы с пустыми кафе, скрип водяных мельниц, размешивающих лениво текущую воду открытого канала, покрытого тиной. Одиннадцать месяцев город копит силы на июльский пожар, карнавал, театральное безумие.
       Все вперемешку. Фотографии легенды современного танца Пины Бауш в кафе. Ее спектакль «Мойщик окон» шел в Папском дворце в 2000 году. А Петрарка в 1327 году впервые увидел Лауру в авиньонской церкви Святой Клары. Я не сумела найти этой церкви. Стрелок на карте, которые вели к знаменитым руинам, оказалось очень много. Не до всех было рукой подать — хотя до могилы Понтия Пилата надо было час ехать на поезде до местечка Вьен в сторону Лиона, а до арлезианских вангоговских мест и современной бескровной корриды по-камаргски — всего двадцать минут электричкой.
       В 1309—1377 гг. в Авиньоне обосновался Папский двор. В те годы был построен и укреплен исполинский замок, ставший их резиденцией, а город окружили бастионами.
       В 1947 году режиссера Жана Вилара пригласили на подмостки Папского дворца. Вилар предложил поставить шекспировского «Ричарда II», «Тоби и Сару» Поля Клоделя и «Полуденную террасу» Мориса Клавеля. Тем самым навсегда определив главные цели Авиньонского фестиваля: сильно и свежо ставить в Папском дворце классику, взаимообогащая драматургию и старинную архитектуру, не забывая заново открывать малоизвестные пьесы и знакомить с новыми.
       Нынешний директор Авиньонского фестиваля Бернар Февр Д,Арсье следует виларовскому рецепту по сей день: в Папском дворце идут Чехов, Мольер, Мюссе, а также лучшие образцы современного танца, приближающиеся к высокой трагедии (долгие годы — Пина Бауш, теперь — Саша Вальц). Д,Арсье неизменно отсматривает в год 300 спектаклей, прочитывает 300 пьес, изучает 400 готовых проектов, из которых отбирает десятую часть. Сорок спектаклей попадают в официальную программу. Против шестисот спектаклей самодеятельно-коммерческого «оффа» (заплатил — и выступай) — немного. Но удельный вес этих сорока куда как выше.
       В этом году гвоздем официальной программы была постановка чеховского «Платонова» французского режиссера Эрика Лакаскада (см. «Новая газета №52»).
       
       Второй спектакль, пока занный в Папском дворце, «NoBody» — «Без тела». Его автор, хореограф Саша Вальц, последние три года выступает содиректором берлинского театра «Шаубюне», которым раньше руководил Петер Штайн. В спектакле «NoBody» так же, как в «Платонове», развивается тема нехватки свежего воздуха — но уже в пластическом, безмолвном варианте.
       В самой упрощенной характеристике «NoBody» представляет собой оммаж йоге — как простым, так и суперизощренным упражнениям на расслабление.
       Вызывающая и красиво очерченная телесность всегда была отличительной чертой спектаклей Вальц, о чем бы она ни рассказывала: о студенческой коммуналке в «Без двадцати восемь» (1996), о квартирных склоках восточноберлинской семьи в «Аллее космонавтов» (1997), о комичных преображениях припавшего к истокам горожанина в «Na Zemle», сочиненных вместе с классом экспрессивной пластики Геннадия Абрамова в подмосковной Любимовке в 1998 году.
       Герои же последнего спектакля из триптиха Вальц, посвященного телу и материи («Korper»—«Тела», «S» и «Без тела»), в течение полутора часов как раз предпринимают методичные попытки покинуть материальную оболочку и воспарить духом.
       Под затейливый световой рисунок загорающихся и гаснущих окон дворца люди, то набравшие в рот воды, то вопящие что есть сил, под нарастающий грохот барабанов и гул работающих станков мечутся из угла в угол, топочут, неистово машут руками, пытаясь взлететь, внезапно замирают, ловя легчайшее дуновение воздуха, чтобы улететь вместе с ветром, и, терпя фиаско, многие падают замертво. Но мертвое тело еще не есть освободившееся — никто не знает, что там, свобода ли?
       «Выход» неожиданно легкий и метафизический — живой человек по пожарной лестнице карабкается к небу и, на секунду замешкавшись, исчезает за дворцовой стеной.
       «Больше всего не люблю насилия во всех его проявлениях и злоупотребления своими возможностями», — ответ Саши Вальц в блиц-анкете фестивального журнала «Театр» может служить объяснением как финала «NoBody», так и всего «телесного» триптиха.
       
       Помимо современного танца, Авиньонский фестиваль возлагает большие надежды на программу восточноевропейского театра «Теорема». Закатив в 2000 году пробный шар-программу под названием «От Балтики до Балкан», Авиньон обнаружил в восточноевропейском регионе кладезь театральной энергии. К ассоциации «Теорема» подключились итальянский центр в Удине, английский фестиваль LIFT, белфастский фестиваль из Северной Ирландии, берлинский Theater der Welt, хельсинкский фестиваль, несколько других.
       Самыми яркими носителями новой театральной энергии «первых урожаев» оказались поляки Гжегож Яжина и Кшиштоф Варликовский, начинавшие работать в агонии коммунистического строя и вынесшие из-под его обломков неиссякающий по сей день энергетический заряд.
       В первую очередь их имена ассоциируют с постановками новой драмы, написанной их же друзьями и ровесниками.
       Кшиштофа Варликовского называют в Польше «дурным ребенком» польского театра. Но его продукция пользуется бешеным спросом на международных фестивалях. В этот раз он привез «Очищенных» Сары Кейн. Пьеса Кейн, покончившей с собой в двадцать восемь лет, рассказывает о некоем метафизическом месте — то ли десятом круге ада, то ли своеобразном чистилище для наркоманов, инцестоманов и гомосексуалистов, куда попадает девушка Грейс, у которой умер от передозировки брат. Она хочет прочувствовать его страх и боль, взять боль себе. Мучения и ужасы, которые ей приходится увидеть и пройти самой, сродни жестокому наркотическому бреду. На сцене, оформленной как зеркальный коридор, упирающийся в ярко-желтую стену, брат трахается с сестрой, охранник чистилища вожделеет к ней же, но ходит к стриптизерше, любовникам отрезают языки и отбивают руки за нежные слова и жесты, а грустная девушка, время от времени выходящая на авансцену, пронзительно поет о счастливой нездешней любви. Те, кто высидел до конца (ровно половина зала), устроили Варликовскому невообразимую овацию.
       Гжегож Яжина — любимый ученик живого классика польского театра Кристиана Люпы. На каждом спектакле он скрывается под новым псевдонимом — в привезенной постановке «Торжество» по одноименному фильму проекта «Догма» Томаса Винтерберга его звали H7. Яжина утверждает, что его зрители — такие же загубленные души, как и герои его спектаклей, и от театра они ждут не ответов на вопросы, а только тайны. Тайна «Торжества» — в скрытых пороках добропорядочного буржуазного отца, на чей юбилей собралось в полном составе семейство.
       Порядком набравшийся сын в какой-то момент берет слово и вываливает на головы гостей правду о своем детстве: папочка насиловал его самого и его сестру, покончившую из-за этого с собой, а видевшая все мамочка была не против. Как и Варликовский, Яжина меньше всего настроен развлекаться и смаковать детали: ему не до шуток, не до позерства и поучений. Театр «Розмаитосчи», который Яжина возглавил несколько лет назад, еще в период его предшественника Петра Чепляка окрестили сценой «поколения ботинок Dr. Martens» и «развлечением для фанатов Тарантино». Яжина продолжил начатое Чепляком использование языка современных масс-медиа и не перестал заниматься сложными мировоззренческими проблемами. Этот сплав привлекателен для сегодняшних фестивальных отборщиков.
       Те же отборщики «Теоремы», заглянув в Россию, выбрали «Школу драматического искусства» Анатолия Васильева со спектаклем «Медея-материал» и Евгения Гришковца со спектаклем «Планета». Острый текст немецкого драматурга Хайнера Мюллера, опирающийся на древнегреческую трагедию, Васильев поставил для бывшей актрисы «Комеди Франсэз» Валери Древиль. В «Медее-материале» Васильев изучает и изменяет пространство с помощью звучащего слова, которое, будучи правильно произнесено, обретает параметры только что рожденного физического тела и участвует в спектакле самостоятельным эхом новых слов, которыми Валери Древиль методично режет воздух, как ножом.
       Тщедушное, растерзанное от отчаяния, обнаженное тело вызывает приступы жалости и контрастирует с почти животными воплями, вырывающимися из узкой грудной клетки. Васильев в очередной раз доказал жизнеспособность высокой трагедии.
       
       Многие переживали за Гришковца: разговорный театр, все на нюансах речи, французы могут упустить много тонкого и смешного. Но переводчик Гришковца Арно Бланик оказался на высоте: очередь на вход все шесть дней, что шла «Планета», выстраивалась за полтора часа, и зрители уходили с абсолютно зачарованными лицами, так и забыв включить свои мобильные телефоны, хотя в начале спектакля Гришковец предупреждал: «Не забудьте после спектакля включить телефоны снова, потому что продолжится обычная жизнь»…
       ...На железнодорожном вокзале, увозящем в Арль и Ним, к римским амфитеатрам, уличные музыканты играют на аккордеоне музыку из фильма «Амели». В пяти минутах ходьбы от вокзала, на мосту Святого Бенезета, фотографируются туристы и целуются влюбленные. Учившие французский вспомнят старинную провансальскую песню о том, как «весь белый свет» танцует в Авиньоне на мосту.
       Речь в этой песенке идет о старинном (XII в.) мосте Сен-Бенезет, историю строительства которого связывают с преданием о благочестивом пастухе Бенезете, которому было явление свыше с приказанием соединить берега Роны. Видимо, что-то помешало пастуху — мост обрывается на середине реки. Но рядом есть два нормальных моста, копии недостроенного, — Даладье и Европы. На них не потанцуешь — машины со свистом летят через Рону в Ним, Арль, Экс-ан-Прованс и обратно. Обратно — чтобы танцевать на мосту в Авиньоне, в июле…
       
       P.S. «Авиньон — столица всех театров» — так в истории фестиваля называют эпоху правления Бернара Февра Д'Арсье. О его отставке в день закрытия форума объявил министр культуры Франции Жан-Жак Эйягон. Для российских театров это событие вряд ли пройдет бесследно: Д'Арсье был замечен в славянофильстве, например, в 1997-м он провел в Авиньоне «Русский сезон», где с триумфом выступили «Мастерская» Петра Фоменко и Школа драматического искусства, в 2000-м организовал программу «Теорема», в которой в этом году выступили Гришковец и Анатолий Васильев.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera