Сюжеты

БОЛЬШАЯ ИГРА СЕРГЕЯ МАКОВЕЦКОГО

Этот материал вышел в № 56 от 05 Августа 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Ему подвластна любая роль. Но Чикатило он играть отказался Остроумная коллега написала однажды, что Сергей Маковецкий – идеальный актер в том смысле, что он – абсолютно пустой сосуд, в который можно залить все, что угодно. Таким образом,...


Ему подвластна любая роль. Но Чикатило он играть отказался
       
       Остроумная коллега написала однажды, что Сергей Маковецкий – идеальный актер в том смысле, что он – абсолютно пустой сосуд, в который можно залить все, что угодно. Таким образом, ему подвластна любая роль, для него нет невыполнимых задач. И жизнь он проживает не одну, а сотни, но при этом – чужих, поскольку для постройки своей жизни и своей личности у него нет строительного материала. И нам никогда не узнать – кто он, собственно, такой, этот Сергей Маковецкий, поскольку он и сам забыл об этом за мельканием своих бесчисленных реинкарнаций.
       Это ли не повод поговорить о загадочной актерской природе – намного более загадочной, чем эффектный образ, созданный остроумной коллегой. Потому что правомочно ведь спросить: а кто заливает-то в этот сосуд свои разнообразные зелья?
       Сергея Маковецкого я выбрала в собеседники потому, что сегодня ему нет равных на пастбищах лицедейства. Потому что ему подвластна любая роль и для него нет невыполнимых задач. Что правда, то правда...
       
       — Сергей Соловьев сказал мне как-то раз, что хуже нет, когда актер начинает «думать». И очень смешно это изобразил. Актер не должен думать, объяснял он, поскольку это – задача другой профессии, а именно режиссера. Что же касается вашей профессии, многие вообще сомневаются – может ли актер думать? Да и вообще – человек ли актер?
       — Камни, ведра, огонь, снег – все это мы проходили. Стояли на голове, под водой, в скафандрах, играли «Чайку» с заклеенными ртами... Но все равно это исполняет актер. Когда я вижу одну форму – самую яркую, но только форму, я начинаю ждать: ну что еще упадет с неба мне на башку? Когда в форме существует живой человек, вот тогда мне безумно интересно смотреть.
       — Ты думаешь, когда играешь?
       — Я не занимаюсь подсчетами. Шаг вправо, два влево. Все как-то само происходит… Ты делаешь паузу – и слышишь, как зал в это время сербает носами, видишь, как женщина меняет носовой платок. И в это же время ты можешь фантазировать – о чем угодно, и все это связано, все вместе, все одна ткань… В эту секунду открыты все твои клеточки. Мозжечок еще не зашлакован. Это ум совсем иного плана. Не начитанность, не рассудочность… Это умение услышать.
       — Я дважды видела тебя в «Черном монахе», и ты играл по-разному. Понятно, что существует комплекс причин, отчего один спектакль не похож на другой. Но те изменения, которые вносишь лично ты в свою роль, – это что: спонтанная импровизация? маневр? интуитивное движение?
       — Когда Коврин умирает и его рука тянется к руке Монаха, в этот момент я вдруг понял: кровь течет из горла, сил нет даже ухватиться за эту руку — зацепись мизинчиком! За воздух, за последний миг… Это мне пришло в голову на сцене. Иногда наоборот – случайный жест дает новый импульс. Тело умнее, оно свободно. Я 20 лет в профессии. И для меня до сих пор есть вещи необъяснимые. Почему на 120-м спектакле, который мы знаем как облупленный, почему вдруг возникает Интонация? Что случилось? Ты никогда не говорил мне так «я тебя люблю». А у тебя вдруг губы задрожали… Почему сегодня? Что в эту секунду произошло в природе? Это чудо театра. Может быть, все оттого, что ты по-прежнему – живой человек?
       — Или по-прежнему ребенок? Ты наблюдал за их игрой?
       — Да! Детей не надо учить. Я огорчаюсь, когда вижу в кино, как детей заставляют «играть».
       — У тебя есть дети?
       — Конечно. И даже внук. Но не будем об этом, потому что когда говоришь «внук», сразу думают, сколько ж ему лет?
       — Ты боишься возраста?
       — Как бы я хотел сказать «нет», но боюсь, что постепенно происходит то, о чем сказал Чехов в «Черном монахе»: да, ты гений, но слабая человеческая оболочка не может быть вместилищем для гения. Тело усыхает, оно все теснее тебе, твоему таланту…
       — Допускаешь (в глубине души), что ты – гений?
       — Я?! Ты что, в самом деле! Я похож на дурака? Ни один умный человек так не думает о себе... А гений тем более. Можно, конечно, сказать себе: по большому счету, сыграно замечательно. Вспоминаю Швабрина – шикарно! Или балабановского Трофима. Или Макарова. Или Проводника из «Пьесы для пассажира». Царевич Алексей у Фоменко... Честно скажу – потрясающая роль, одна из моих любимых, вот где было удивительное перевоплощение. Я мыслил персонажем, был рядом и вместе... Дивная гармония. На Городничего очень надеюсь – нам есть о чем поговорить.
       — В «Ревизоре» все хотят Хлестакова. Тебе ведь тоже его сначала предложили. Но не нашли Городничего. Жалеешь?
       — Режиссер Римас Туминас мне сказал: ты для меня идеальный Хлестаков и идеальный Городничий. А я подумал: в кино, наверное, сыграл бы обе эти роли. Даже не хочу фантазировать, какой бы у меня был Хлестаков. Спектакль важнее, чем актерские амбиции. Да и Городничий – умница.
       — Когда ты это понял?
       — Конечно, Римас открыл мне замыленные глаза. Он говорил: я понимаю всю сложность твоего начала. Предлагаю тебе очень рискованную интонацию: человека с мокрыми штанами. А сон! Крысы пришли, понюхали и ушли! Значит, даже крысы тобой не заинтересовались, тебя уже нет! Но тебе не стыдно. Ты открыл душу. И эта душа требует прекрасного. А при этом – «в Сибирь законопачу», и глаз такой, что мороз по коже. Гениальный артист – он, Городничий, а не я.
       — Какой у тебя был самый первый актерский опыт?
       — У нас в Киеве, в школе 126, был прекрасный школьный театр, в котором я, впрочем, не участвовал и не собирался. И вот однажды был вечер Островского, и меня пригласили на роль Аркашки Счастливцева! Я был в восьмом классе. Цветы дарили – цветущие ветки вишни…
       — Упивался, стоя на сцене?
       — Сначала – только ужас, дикий страх. А потом вдруг забыл о том, что есть публика. Хорошо вам, трагикам, говорил я – и плакал. Не помню, что там я испытывал, но на какой-то момент забыл о зрителях, это точно. Наверное, это и есть «правда переживаний»?
       — Тебя учили по Станиславскому – проживать и перевоплощаться или по Вахтангову – играть?
       — Меня вообще смешат слова: он переживает, он живет на сцене. Лучше так: как здорово он играет! Русская школа – это прежде всего страсть. А Римас предлагает нам ИГРАТЬ страсть. Глаза наливаются кровью, пена у рта, жилы вздуты… Все это хорошо. Но когда есть еще и игра в страсть…
       — Дистанция?
       — Да, дистанция создает вокруг тебя пространство, в котором, помимо страсти, есть живой человек. Его биография, его желания. Играя, например, Яго, завинчивая эту игру – получаешь огромное удовольствие (и поражаешься, почему другие персонажи не понимают, что это игра). Все игра. И наш разговор с тобой – тоже игра. Но в этой игре есть главное – искренность. Нет искренности – меняйте профессию.
       — Но (к вопросу – человек ли артист) есть еще и твое сиюминутное состояние. Его ты тоже включаешь в игру?
       — Нас учили отключать его. Но я действительно живой человек, и мне никуда не деться от самого себя. Нельзя выходить на площадку стерильным – перестанут верить. Люди пришли в театр – с конкретной улицы, после конкретных новостей, взрывов и кошмара, как и ты. Я тоже прожил день – с бытом, с теми же новостями, с теми же пробками, с той же погодой. И вдруг я выхожу к ним весь в белом? Это же неправда. Да, я выхожу в роли Городничего. Но выхожу с тем, что сегодня произошло у меня. Зачем же это бросать? Меня обидели или обманули – я это использую и понимаю, где. Оно само открывается. Монолог тогда идет больнее, откровеннее, наотмашь. И твое состояние тебе не мешает, а помогает.
       — У тебя есть любимые актеры?
       — Раневская. Раневская. Раневская.
       — А конкуренты?
       — Я рад до смерти, когда вижу талантливую работу! Думать о том, конкурент он мне или нет? Да еще не вечер! О какой конкуренции можно говорить! Дай Бог работы нам всем. Гляди-ка, как фантастически играет собака. Вот мой конкурент. Чашку как будто хотят забрать, а она как будто не может с ней расстаться – заметь, никто ее не отнимает. Вот где игра настоящая, сколько страсти! Обожаю. Самые великие артисты.
       — У тебя кошка?
       — Кот. Вот бы уметь, как он – выражать столько взглядом и жестом! А то мы все говорим, говорим…
       — Ты веселый, смешливый человек. Но в твоем репертуаре совсем мало комедий. Почему?
       — Потому что их вообще мало. Потому что это самый сложный жанр. Я очень люблю играть комедию, фарс, это безумно сложно. В резких переходах найти органику – тогда будет смешно. А комикуешь – грустно. Чтобы получилась хорошая комедия, режиссер должен создавать зоны… скучной тишины. Нельзя, чтобы все время было смешно.
       — В жизни, наверное, тоже нужны такие зоны? Или можно, чтобы все шло успешно, по нарастающей – как у тебя?
       — Рассказать тебе, как все шло? Как и должно было идти. Не было ударов под дых – ролей, с которыми я мог бы не справиться. Нужная роль приходила в нужное время. Роли не опережали меня, но и не опаздывали. Знали, когда я готов.
       — Но ты не сыграл Хлестакова и вряд ли уже сыграешь…
       — Кто его знает. А вдруг явится режиссер, который мечтает о сорокалетнем Хлестакове?
       — Актер-мужчина – отчасти женщина, которая играет всегда. Это хорошо понимает Виктюк, у которого неспроста мужчины играют женщин…
       — Все это вы, критики, придумали. Кто вам сказал, что игра — приоритет женщин?
       — Мне так кажется. Как женщине.
       — Наоборот. Простая женщина, не-актриса, не справится с той мощной страстью, без которой нет театра. Ее скрутит. Это очень мужественная профессия. Заставить смотреть…
       — Любая женщина заставляет смотреть на себя. Вопрос, собственно, простой: тебе не хотелось быть женщиной? Понять, «что они чувствуют», как писал Жванецкий? Понять, как понимал это китаец-шпион в «М. Баттерфляй», который так долго играл женщину, что маска приросла к нему… Ты-то в этом спектакле играешь мужчину — и потому жертву…
       — Что вы чувствуете — и так не бином Ньютона. Мужчины больше знают о вас, чем вы сами.
       — Почему?
       — Потому что мы мужчины. Поэтому мы знаем, чего вы хотите НА САМОМ ДЕЛЕ.
       — Были роли, открывшие тебе что-то новое?
       — В женщине?
       — В профессии.
       — Новое открывает не роль, а режиссер, если он так дико талантлив, как Фоменко, Гинкас, Виктюк, Туминас. И не в профессии, а в тебе самом. Виктюк, например, увидел, что я уже накопил жалости и любви, чтобы сыграть безногого инвалида в «Рогатке»…
       — Они вытаскивают то, чего ты сам в себе не знал?
       — Да, хороший театральный режиссер умеет это.
       — Но ты и в кино работал с замечательными мастерами?
       — Кино, к сожалению (в силу специфики), использует то, что актер умеет и так. Приглашая тебя на роль, режиссер уже видит тебя – такого, как ты есть: вот с этой ролью справится Сергей Маковецкий. И безумно радуешься, когда вдруг возникает новая тема. Как это случилось со Швабриным. Мы не предполагали этой его раздирающей гордыни. Такие вещи возникают в процессе работы, и тогда – дикий восторг! Как проклюнулась в «Макарове» и вышла вдруг на первый план интимная, почти любовная, абсолютно безумная линия «человек – оружие». Что отметили, кстати, профессионалы.
       — Бандиты, что ли?
       — Ну, скажем так, деловые люди. Подошли ко мне – просто на улице и сказали, вежливо, не на «ты», очень мило: «Нам очень нравятся ваши отношения с «макаровым». Было любопытно наблюдать, как вы общаетесь с ним. Спасибо вам». У них-то другие отношения с железом…
       — Хотя в каком-то смысле крыша едет у всех, кто прикоснулся… Скажи, у тебя никогда не вызывало протеста то, что ты должен играть?
       — Однажды я даже выбросил сценарий. Просто не мог держать его дома. Мне предложили сыграть Чикатило. Нет, говорю, не хочу я копаться в психологии этого монстра. Ничего не берется из воздуха. Значит, ты должен заглядывать в глубины собственного подсознания…
       — Ты чего-то боялся? В себе?
       — Знаешь ли, странные фантазии вызывают в тебе порой странные изменения. Я не хочу рисковать.
       — Роль, значит, накладывает отпечаток на личность?
       — Если есть личность, или душа, — с ней, конечно, что-то происходит. Ты ведь знаешь, как актеры сходят с ума и даже умирают, потрясенные ролью. Но роль не может подменить собой человека. Иначе я превратился бы в амебу. Видишь, мы вернулись к началу: человек ли актер или сосуд для роли?
       — Тебя задели слова о пустом сосуде?
       — Нет. Наверное, так и есть. Но… Ты видела икону Святой Троицы? В центре там стоит Неупиваемая Чаша. Ее не выпить до дна, но она и никогда не перельется. Пойми меня правильно, я себя с этой чашей, Боже упаси, не сравниваю. Хотя все, о чем мы говорили, есть на этой иконе. Сосуд? Но сосуд из очень драгоценного и даже волшебного материала.
       — И все, что туда налито, волшебным образом там остается?
       — Вообще-то жутко. Я все помню. Всех своих героев. Все, что я сыграл. Все, что произошло. Какой же я пустой?
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera